Коновод с некоторым пренебрежением посматривал на мои мучения. Умелый всадник почему-то всегда считает неумелого каким-то недочеловеком и ошибкой природы. А главарь этого отношения даже не скрывал, только радостно лыбился, когда я выглядел особенно неуклюже и потешно.
Но под мерный цокот копыт постепенно потек между нами если не задушевный, то относительно мирный разговор за превратности жизни и за человеческую поганую природу. В пути без доброго разговора скучно. Чем длиннее язык, тем короче дорога.
На Коновода произвело достаточно сильное впечатление столкновение с селянами в Вахановке.
И он все никак не мог успокоиться.
– Крестьяне! Презренное племя. Скоры на расправу, а потом боятся, что им достанется за это на орехи. Чуют, что ГПУ их не пожалеет.
– Ну если посмотреть непредвзято, то они где-то правы. Бросили же мы их!
Коновод покосился на меня:
– Опять сообразительным умом форсишь? Так я поумнее буду. Запомни. Мы большое дело делаем. Мы важны. А они мелочь. Растопчут таких и не заметят.
Как муравья в муравейнике. И ничего не изменится.
Я лишь кивнул, не вдаваясь в спор. Личное общение давало мне возможность оценить Коновода по достоинству так, чтобы лишний раз не встревать с ним в опасные диспуты. Передо мной был опасный, не терпящий иного мнения, резкий, заводной, необузданный, заражающий своей энергией прирожденный лидер, способный привести стадо баранов на скотобойню. И он не успокоится никогда.
Между тем наш крестовый поход против советской власти выглядел все более странно.
Мы все так же заходили в села и станицы. Под бесстыдно фальшивящий оркестр собирали народ. Коновод с каждым разом все более вяло, без былого огонька, призывал брать власть в свои руки и гнать большевиков. Мы даже не пытались собрать оружие, провести мобилизацию добровольцев. Зато активно призывали к растаскиванию колхозного имущества, притом сами забирали самое ценное, если оно было, «на нужды Вильны Украины» и тут же сваливали в туман.
Пыль столбом, оседающая на одежде и скрипящая на зубах.
Гнущийся под ветром ковыль. Поля и сады. Все будто застыло во времени, как живописная картина на стене, и только мы движемся упорно через нее, из точки «А» в точку «Б», а потом и в «В».
Шли каким-то цыганским табором. Все это больше походило не на благородное народное восстание, а на пиратский рейд. Можно было подумать, что наша цель – пограбить всласть, а потом уйти за кордон, в Польшу или, на худой конец, в Румынию.
