Формат был знакомый, да и бумага… желтоватая в тонкую голубую полоску. Нет, Лейв был совсем не таков. Я знал давно все уловки этого ловеласа, письма для своих любовниц он писал совсем в другой манере: не карандашом на желтой бумаге с помарками, а на чистом большом листе, каллиграфически вырисовывая каждый завиток перьевой ручкой. Не потому что ему так самому это нравилось, а потому что «женщина должна чувствовать твое внимание даже в мелочах».
Поэтому, вернувшись в наш кабинет, я в первую очередь обыскал стол Лейва.
Конечно, его уже обыскивали до меня, но вряд ли кто-то знал, что искать. Однако, ни в знакомом ящике, ни в других заветной черной книжечки, в которую обычно Лейв записывал свои стихи, я не обнаружил. Аккуратно расспросил следователей из группы, но блокнот они не изымали как доказательство. А ведь это могло бы стать уликой против Лейва, если лист вырезан именно из этой книжки, но нет.
Это вновь навело меня на мысли, что в офисе полиции есть крот. Все слишком гладко складывалось, чтобы можно было организовать это извне.
Нет, нужно было быть знакомым с Лейвом, знать о его любовнице и о стихоплетстве, выгадать момент и украсть блокнот… кто же был способен на это? И тот рядовой, который передал Лейву приказ о вызове на место преступления, кто он?
В следующий раз выбив встречу с напарником, я задал ему эти вопросы:
— Ты не вспомнил, кто передал тебе приказ?
Он грустно покачал головой:
— Да они все на одно лицо, я никогда не вглядывался! Да еще и в ту ночь так замучился…
— И все же постарайся вспомнить.
— Я все время об этом думаю, но…
— А твой блокнот, где он хранился?
— Блокнот? — он удивился.
— Да, тот, где ты записывал свои стихи — черная книжица. Обычно ты хранишь ее в ящике стола?"
"— А… нет, я ее выбросил.
— Что?!
— Я выбросил его, надоела эта любовная муть, — он поморщился. — Ты же знаешь, как это бывает: пишешь-пишешь, вдохновение переполняет, каждая строчка кажется нужной и точной, а потом как глянешь — ерунда совершеннейшая, бессмыслица, бездарность… — он махнул рукой.
Да, я знал. Не на своем примере, конечно, на его. Когда Лейв бывал влюблен, он и писал, и радовался как ребенок, и легко зачитывал свои стихи. Когда же разочаровывался в женщине, то и творчество летело в тартарары.
— Когда? — спросил я, холодея.
— Что?
— Когда ты выбросил блокнот?!
Лейв нахмурился, морща лоб, что-то посчитал на пальцах…
— Не помню точно… может… недели две назад?..
Я сглотнул.
