Оно больше не двигалось, а зависло на повторе, и я снова и снова проживала эти минуты, когда он бил меня словами, хлестал беспощадно и безжалостно.
Я в машину к ней села, что-то невпопад отвечала, а потом разрыдалась. Она не мешала и ничего не спрашивала, просто музыку сделала тише и сигарету протянула. Я всхлипывала, говорила какие-то слова благодарности, а она на обочине остановилась и обняла меня. Наверное, есть минуты, когда слова утешения лишние… и это чувствуют только те, кто по-настоящему близок к тебе.
Мы не общались нормально и перезванивались раз в месяц, но она меня знала как никто другой или чувствовала, что не нужно ничего говорить, мне нужна эта тишина и возможность рыдать навзрыд у нее на плече без вопросов и объяснений.
И я рыдала… взахлеб, до заикания и лихорадки, до истерики.
Потом снова поехали. Я всхлипывала, глядя на дворники, размазывающие дождь по лобовому стеклу, а она все еще молчала.
16 глава
Руслан не смотрел на Ларису, пока та губы подкрашивала, сидя рядом с ним в машине.
Дура, попала под раздачу. И ему не жаль ни ее, ни себя. Он вообще сожалеть не умел до этих проклятых дней, которые его изменили до неузнаваемости. И вдруг научился. Считал, что лучше сожалеть о том, что сделал, чем о том, чего сделать не успел. Всегда считал так, но лишь за эти дни понял, что есть вещи, которые лучше никогда не делать. Должен был Оксану оставить еще два года назад. Не приезжать к ней, перебороть себя и отпустить. Не тянуть в свое болото, не связывать с собой цепями, которые теперь и ее за ним тащат насильно, как бы он ни старался разорвать эти цепи.
Отец бы тоже жив остался с матерью.
Руслан сам себя искал внутри и не находил. Остался какой-то робот с заданной программой на уничтожение и самоуничтожение. В зеркале на него смотрел заросший щетиной, пьяный человек с ужасно больными глазами. Лет на десять старше себя самого еще месяц назад. Недаром говорят, что, пока живы родители, мы все еще остаемся детьми, и только после их смерти мы окончательно взрослеем. Руслан чувствовал, что он не взрослеет, а стареет какими-то чудовищными рывками.
Его словно через мясорубку порубило, и он как гребаный Франкенштейн, все равно еще живой. Только сам себя грязными нитками заштопал изнутри, и все держится на честном слове и на ненависти. Без мыслей о том, что будет завтра или через год. Вместо будущего – полная темнота, но он хочет, чтобы за этой темнотой был иной мир для Оксаны и детей. С той самой радугой и счастьем. Пусть даже без него.
