Правда, полгода прошло, как я вернулся, и каждый день почти с ней, а ничего не меняется. Не подпускает к себе. И я уже не знаю, как и когда все изменится. По ночам у ее кровати стою. Вспоминаю, как выносил со склада, и понимаю, что сам виноват. Не заслужил я папой называться.
Обратно с мороженым иду и вдруг слышу, как плачет, навзрыд.
Я мороженое уронил – и к ним. Оксана ее по голове гладит, что-то говорит тихо, а она меня увидела, вырвалась и несется навстречу, рыдает и кричит:
– Папа!
На корточки присел, к себе рывком прижал. Глажу ее, и в горле дерет. А она повторяет и повторяет это слово, а меня трясет, как в лихорадке.
– Я думала, ты ушел. Я так испугалась.
Глажу ее по щекам, вытирая слезы, и все еще трясет. Хочется, чтоб повторила. Сказала еще раз. А она взгляд на мои руки опустила, а потом снова в глаза посмотрела.
– Я мороженое твое уронил.
– Ты не уйдешь больше? – и рывком за шею обняла.
– Не уйду.
– Никогда-никогда?
– Никогда-никогда.
– Тогда пошли вместе мороженое покупать. Я не люблю пломбир в шоколаде. Я крем-брюле люблю.
* * *И да, мы с Оксаной поженились. Тихо расписались. Без гостей и свидетелей. Она особо не хотела, а я решил, что не дело ей фамилию бывшего мужа носить и глаза мне ею мозолить.
Царева она. Самая настоящая. Моя женщина. И пусть об этом стоит штамп в паспорте. Люблю метить то, что принадлежит мне. Мог бы – и ее б штампами пометил, а так метил поцелуями, укусами и синяками, чтоб каждое утро помнила, чья. Не заглядывая в паспорт."
