Бежать с оторванной подмёткой было очень неловко, но я ведь всё равно бежал гораздо быстрее женщины — смешно и говорить, непонятно, на что она рассчитывает!
— Гражданка, остановитесь! — крикнул я сердито, но она побежала ещё быстрее, и судя по скорости, это была совсем молодая и очень здоровая женщина.
Из музыкальной детской школы на углу высыпала целая толпа детворы с родителями. Я почему-то подумал о том, что дети занимаются в три смены — до позднего вечера, — и эта совершенно неуместная сейчас мысль меня разозлила.
Девица, которая и так была плохо видна в темноте, врезалась в толпу людей со скрипичными футлярами и папками. Но мои глаза уже привыкли к сумраку, и я разглядел её светлую косынку и ещё увидел, что она схватила за руку какого-то пацана, взяла у него нотную папку и чинно зашагала рядом. Проволакивая за собой совсем отлетающую подошву, я догнал их и схватил её за плечо:
— Эй, мадам, вас касается! Я вам кричу!
— Мне? — подняла она белёсые, подкрашенные карандашом брови. — А чего надо?
Мальчишка с футляром, обалдевший от происходящего, онемело смотрел на нас.
— Отдайте ребёнку папку и следуйте за мной! — строго сказал я.
Девица посмотрела на меня с прищуром, видимо соображая, что открутиться не удастся и номер её не выгорел, хрипло засмеялась и сказала:
— Вот же суки, консерваторию кончить не дадут!.. — сунула папку в руки мальчику и пошла вместе со мной.
Я ввёл её в вестибюль ресторана, держа за руку, и грозно придвинулся к швейцару, пятившемуся к своей тумбочке у входа в туалет:
— Вы почему выпустили отсюда эту женщину?
— Так я… значит… думал… я не понял… решил, что с вами… — млел и блеял старик, и лысая хрящеватая голова его, как китайский фонарик, меняла постепенно цвета от блёкло-серого до воспалённо-багрового.
В это время вышел из зала Жеглов и, как ни в чём не бывало, сказал:
— Молодец, Шарапов, хорошо бегаешь. Маленько внимательности ещё — цены тебе не будет. Ба! Да это же знакомые мне лица! — воскликнул он, широко разводя руки, словно хотел обняться с задержанной девицей, но обниматься и не подумал, а сказал жёстко: — Я вижу, Маня, мои разговоры на тебя не действуют, ты всё такая же попрыгунья-стрекоза.
Считай, что лето красное ты уже отпела, пора тебя за сто первый километр выселять…
Я только сейчас как следует рассмотрел Маню: хорошенькое круглое личико с круглыми же кукольными глазами, губы накрашены сердечком, и завитые жёлтые локоны уложены в модную сеточку с мушками.
