Но я решил волю чувствам не давать: что ни говори, он сейчас всё одно что военнопленный, считай — лежачий, так что надо быть повежливей. Я и сказал ему культурно:
— Здравствуйте, Илья Сергеевич. Как вы себя чувствуете?"
"Он усмехнулся недобро, да я и сам понял, что глупость сморозил — какое уж тут самочувствие! А он сказал, скривив рот:
— Вашими молитвами. Ну-с, что скажете?
— Да вот спросить вас хотели: может, облегчите душу-то? Пора бы, вам же лучше станет…
Он посмотрел на меня — глазки маленькие, со сна припухшие, а тут совсем в щёлочки превратились:
— Тоже мне, исповедник с наганом… — И скрипуче засмеялся.
Но не стал я на него обижаться, я ему просто разъяснил статью сорок восьмую — о чистосердечном раскаянии и так далее, — а он всё слушал, не перебивал, пока я не закончил. Потом сказал и ладонью по столу постучал, будто припечатал:
— Вы, молодой человек, уясните себе наконец, что не на такого напали — каяться, в чём не виноват, во имя ваших милостей. Правда — она себя покажет.
И лучше всего будет, если вы от меня отвяжетесь, и будете искать настоящего убийцу, а не того, кто к вам поближе оказался, для следствия поудобней, ясно? — Он подумал немного, потёр ладонью лоб, будто соображал, не забыл ли чего. Видно, сообразил, потому что заулыбался даже, и говорит: — Я придумал, как самому себе помочь. Официально вам заявляю, что больше давать вам никаких показаний не буду, сюда напрасно не ходите. Может быть, хотя бы это побудит вас оглядеться окрест себя повнимательней.
Всё!..
И сколько я ему ни объяснял после этого, что он себе же делает хуже, что на суде не обрадуются такому его неправильному поведению и так далее, и тому подобное, он даже бровью не повёл, отвернулся от нас к окну, будто его не касается, и больше ни слова не произнёс, как глухонемой.
Я бы ещё, может, поразорялся, но Тараскину надоело, он зевнул пару раз и сказал:
— Ну ладно, Володь, чего там. Не хочет человек говорить — не надо. Пожалеет потом, да поздно будет. Как Дружников вон — не сказал матери сразу, что к чему, а потом какая некрасивая история получилась! Пошли…
И мы вернулись в Управление.
Я пересказал Жеглову наш с Груздевым разговор, если, конечно, это можно назвать разговором. Думал, он ругаться будет, но Жеглов ругаться не стал, а наоборот, ухмыльнулся криво этак — он один, по-моему, только так и умеет — и сказал:
— Вольному воля, не в обиду Груздеву будь сказано. По нашим законам обвиняемый имеет право на защиту.
