— Я её предупреждал, что вся эта жизнь вокруг Мельпомены добром не кончится…
— Вы имеете в виду её театральное окружение… — уточнил Жеглов и как бы мимоходом спросил: — У вас сейчас как с жилплощадью, нормально?
— Ненормально! — отрезал Груздев и с вызовом добавил: — Но к делу это отношения не имеет…
Он вытащил из кармана пальто носовой платок и вытер вспотевший лоб.
— Как знать, как знать, — неожиданно тонким голосом сказал Жеглов и достал из планшета записку, повертел её в руках и спрятал обратно. — У вас оружие имеется?
Я мог бы поклясться, что при этом неожиданном вопросе Груздев вздрогнул! Взволновался-то он наверняка, потому что снова полез за носовым платком, и я впервые увидел, что до синевы бледный человек может одновременно покрываться испариной.
— Нет… — сказал Груздев медленно и протяжно. — Не может быть… Я как-то не подумал…
— О чём не подумали? — спросил Жеглов спокойно.
— Я совсем забыл о нём…
— Ну-ну… — поторопил Груздева Панков.
— Неужели это из него?.. У меня был наградной пистолет… — Груздев говорил невнятно и с трудом, будто у него сразу и губы, и язык онемели.
— Я совсем забыл о нём…
Он встал и направился к буфету, но на середине комнаты остановился и повернулся к Панкову:
— Вы нашли?.. Это из него?..
— Покажите, куда вы его положили, — спокойно сказал Панков.
Груздев подошёл к буфету, открыл верхнюю створку, достал оттуда шкатулку, из которой, по словам Нади, пропали драгоценности. Трясущимися руками откинул крышку, тупо уставился внутрь шкатулки.
Панков встал, направился к Груздеву, подошли оперативники.
— Его здесь нет… Я хранил его в шкатулке.
— А взяли когда? — осведомился Жеглов.
Груздев, словно не желая разговаривать с Жегловым, ответил Панкову:
— Я не брал… Поверьте, я не знаю, где он!
Панков развёл руками, будто хотел сказать: «Не знаете, так не знаете, поверим…» — а Жеглов развернул газетный свёрток и показал коробку с патронами Груздеву:
— Вам вот этот предмет знаком?
— Да-а… — глядя куда-то вбок, сказал Груздев.
— Знаком… знаком… Это мои патроны…
Трясущимися пальцами он положил в блюдце, стоявшее на буфете, окурок, достал из пачки-десяточка «Дели» папиросу, дунул в мундштук, примял пальцами конец его, закурил. Я видел, как он переживает, мне было тяжело смотреть на него, я отвёл глаза и упёрся взглядом в хрустальную пепельницу на столе. Там по-прежнему лежали окурки, и я вспомнил, что под диктовку Жеглова записал в свой блокнот: «три окурка папирос „Дели“».
