Глаза привыкли, и горбун уверенно прошёл через приёмку, быстро юркнул в тоннельчик, и на повороте слабо блеснул в свете запыленной пятнадцатисвечёвки воронёный вальтер в его длинной обезьяньей руке. И Тягунов шагнул в тоннель, зашуршали его ботинки по цементу, увесисто громыхнул Чугунная Рожа, согнувшись, вошёл я, сзади Левченко… Где-то впереди, наверху раздавались громкие голоса, и горбун вёл нас прямо на эти голоса. Пять шагов, шесть, семь, восемь, девять; сейчас кончается тоннельчик, кромка низкого свода, надо присмотреть какую-нибудь палку, чтобы свалить Чугунную Рожу одним ударом… Эх, не сообразил, видно, Жеглов, куда я от них на свету-то денусь? Я так надеялся, что Жеглов догадается погасить свет в подвале…
Конец тоннельчика… Тут в четырёх шагах должен быть поворот направо, за ним ещё два шага — и кладовая… Три, четыре… Поворот… Раз… два…
Погас свет! Свет погас! Чернильная, непроницаемая подвальная тьма окутала нас.
И тишина — все остановились.
Это будет длиться ещё несколько секунд…
Шаг в сторону, вплотную к стене. Шаг вперёд. Тише, тише, легче ступайте, ноги мои! Не грохочи так, сердце! Не рви с хрипом затхлый воздух, моё дыхание! Короткий матерок горбуна, бряк спичек в чьей-то руке… Жесть на двери, холодное прикосновение, застывшей в подвале жести. Зябко трясутся руки. Господи, дверь, не заскрипи только, не визжите, петли! Подайся, дверь, бесшумно. Плавно уступила моим пальцам дверь, скользнула вглубь на смазанных петлях, приняла меня кладовая, как река, как материнское объятие, как спасение, как жизнь…
И не было в голове ни одной мысли, а бились судорожно во мне бешеные инстинкты, годами наработанные навыки ходить по краю пропасти.
Мысли были у Жеглова, когда он крепил здесь вчера здоровый брус засова, намазав его жирно солидолом, так что и он скользнул в гнездо беззвучно, как сом в сети."
"Я стоял, прижавшись к кирпичной стене, и холод её ласкал воспалённое лицо, и удушье взяло меня железной хваткой за горло — не хватало воздуха, и не хватало смелости поверить, что я смог обо всём договориться с Жегловым, смог за двадцать километров, сидя в гнусном притоне, передать ему свой крик души…
За дверью раздался голос горбуна, чуть дрожащий, напряжённый, но страха в нём не было:
— Володя! Ты где, Володя? Ну-ка подай голос! Ты что, в прятки придумал играть, а, мусорок?.
.
