Он где-то добыл талоны на спецпитание, и мы с ним отправились в столовую, где обед нам дали прямо царский: винегрет с кильками, флотский борщ со свиным салом и гуляш с пшённой кашей. И кисель на третье. А перед тем Жеглов заглянул на хлеборезку и долго любезничал с Валькой Бахмутовой, улыбался ей и так далее, ну, она ему и отжалела ещё полбуханки белого хлеба. Так что порубали мы с ним знатно. Жеглов посмотрел, как я уписываю за обе щеки, поцокал языком, мотнул головой:
— Ну и нервы у тебя — позавидуешь! Мне и то в горло кусок не лезет, а тебе хоть бы хны…
— Вижу я, как у тебя кусок не лезет — тарелку мыть не надо…
Мы с ним шутили, посмеивались, а меня всё время мучило желание сказать ему, что если — не дай бог, конечно, — если что-то случится со мной, чтобы он о Варе позаботился.
Ничего не должно случиться, я не Вася Векшин, да и урок пошёл мне впрок, но всё-таки беспокоился я немного за Варю, хотелось мне хоть что-нибудь для неё сделать. И всё же не стал я ничего говорить Жеглову, он ведь мог подумать, что я сильно дрейфлю.
А мне не хотелось, чтобы он так думал.
Встали мы с ним из-за стола, и он сказал:
— Хорошо мы посидели с тобой на дорожку…
— Да, хорошо, — сказал я.
— Значит, когда с ней расстанешься, ты на Петровку не ходи: они за тобой протопать могут, ты ведь «хвост» за собой ещё чувствовать не умеешь…
— Хорошо. Я в кино пойду. В «Повторный». Оттуда из автомата позвоню…
— Договорились. О месте второй встречи ты не спорь — пускай они сами назначают: им это будет спокойнее, а мы посты наблюдения подтянуть успеем…
Я хотел зайти попрощаться с ребятами, но Жеглов сказал:
— Не надо церемоний.
Такие дела тихо делают. Поехали, Копырин уже ждёт нас.
Мы спустились во двор, где Копырин на корточках сидел около «фердинанда» и, что-то рассматривая под ним, недовольно качал головой.
— Поехали, отец, некогда на резину жаловаться…"
"Молча доехали мы до Камерного театра. Копырин свернул в тихий переулок и затормозил. Я достал из карманов милицейское удостоверение, комсомольский билет, паспорт, жировки за квартиру, записную книжку, немецкую самописку и свой верный, уже потёршийся до белого стального блеска ТТ.
А больше у меня ничего не было. Протянул Жеглову, он это всё распихал у себя, а мне дал носовой платок Фокса с завёрнутой в него запиской и справку об освобождении, где было сказано, что мне изменена мера пресечения на подписку о невыезде.
— Всё, время вышло, иди. И не волнуйся, мы с тебя глаз не спустим.
