А вся правда состоит в том, что я, сильный и умный молодой мужик, трачу свою жизнь на то, чтобы освободить наш народ от таких смрадных гадов, как ты! И хотя у меня руки не в мозолях, но коли я за год десяток твоих дружков перехватаю, то уже людям больше своей зарплаты сэкономил. А я, по счастью, за год вас много больше ловлю. Вот такой тебе будет мой ответ, и помни, Копчёный: ты меня теперь рассердил всерьёз!
— А что, а что, уже и пошутить нельзя? — завертелся Бисяев. — Ну чего в шутейном разговоре не скажешь? Вы пошутили, я тоже посмеялся — а вы к сердцу принимать…
— Я с тобой не шутил, — отрезал Жеглов.
— Ты мне ответь лучше — думал ты над моими вопросами о Константине Сапрыкине?
— А кто это? — совершенно искренне удивился Бисяев.
— Константин Сапрыкин — это твой дружок, по кличке Кирпич.
— Да? А я и не знал, что он Сапрыкин. И не дружок он мне — так, знакомец просто; знаю, что зовут его все Кирпичом…
— Ну и народ же вы странный, шпана! — покачал головой Жеглов.
— Вы как собаки-жучки: ни имени, ни роду, а только какие-то поганые клички. Так что можешь сказать про Кирпича? Про Сапрыкина то есть?
— Ей-богу, не знаю я. Он где-то в Ащеуловом переулке живёт, там у него хаза…
Больше ничего толкового мы от Бисяева не добились и отправились в город.
— Ну что, Шарапов, есть у нас три троллейбусных маршрута. Какой выберем? Или в орла-орешку сгадаем?
Я обстоятельно подумал, потом предложил:
— Давай поедем на «девятке» по Сретенке.
Поездим часа два, пересядем на «букашку».
— Почему?
— Кирпич в Ащеуловом переулке живёт, — значит, ему ближе всего со Сретенки начинать свою охоту. Или доедет до Колхозной площади и оттуда подастся на Садовое кольцо.
— Не-ет. У своего дома он воровать не будет. А вот от Колхозной — пожалуй. Поехали…
Мы проезжали на троллейбусе одну остановку, внимательно вглядываясь в пассажиров, на следующей сходили и пересаживались в очередную машину.
Первый час это занятие было мне даже любопытно, на втором я почувствовал, что стал уставать, через три у меня уже всё гудело в голове от шума троллейбусов, толкотни пассажиров, запаха горелой резины и завывающего гула мотора, треска переключаемого педалью реостата, беспрерывного мелькания тысяч лиц, в которые надо было внимательно вглядываться — в каждое в отдельности. И четвёртый час, и пятый крутили мы километры по Москве.
