Стоя на лестничной клетке, Скролибовская орала стандартный текст о ментовском произволе, Лиза слышала эту риторику миллион раз.
«Какие разные судьбы и какая одинаковая реакция, – меланхолически думала она, – Скролибовская обычная баба из социальных низов, Кривицкая – образованная интеллигентка с претензией на аристократизм, а жизненное кредо одно – все кругом виноваты, кроме меня. А Оксана Карпенко и Эмилия Шишкина? Тоже совершенно разное социальное положение, а какое чувство собственного достоинства…»
К сожалению, тут они не могли развернуться и уйти, как у Кривицкой, чтобы получить информацию у других источников.
В сущности, их интересовал только один вопрос – звонил ли неизвестный с предупреждением о психическом заболевании, как Оксане Карпенко, и только мамаша Скролибовского могла дать на него ответ.
Вот и пришлось выслушать все клише, а потом, когда женщина устала кричать, Зиганшин сказал, что они проверяют работу следователей, стало быть, наоборот, действуют в интересах ее сына.
Скролибовская недоверчиво взглянула на него, а Зиганшин, не краснея, продолжал врать.
Мол, есть основания думать, что следствие проведено предвзято, и он выведет всех на чистую воду.
На всякий случай Лиза завела руки за спину и сделала пальцы крестиком.
Благодаря чудовищной лжи начкрима удалось выяснить, что Скролибовской тоже звонил неизвестный, но в отличие от Карпенко звонил два раза.
Женщина уже плохо помнила детали, потому что разговор с «какой-то сволочью» состоялся примерно за полгода до убийства Кривицкого, может быть, больше, а может, меньше.
Но что было два звонка, это совершенно точно, ибо она только отошла от негодования, вызванного первым разговором, как «этот ублюдок» объявился снова и очень был недоволен и даже удивлен, когда его послали на три буквы."
"– Так, может, и не сволочь это вовсе? – спросил Зиганшин. – Может, он переживал за вашего сына и хотел ему помочь?
– Ну знаете! – рявкнула женщина. – Все вы заодно! Вам проще нормального парня психом вырядить, чем преступление раскрыть! Может, это убийца настоящий и звонил!
– Очень может быть…
В сердечных выражениях поблагодарив мать за помощь, Мстислав Юрьевич простился с ней и пошел вниз по довольно грязной лестнице.
Лиза последовала за ним.
– Да уж, – протянул Зиганшин, когда они вышли из подъезда, – впору вспомнить надпись над воротами одного испанского дурдома: «Не всякий здесь принадлежит к ним, не все, принадлежащие к ним, – здесь».
– Так можно и на дверях любой колонии написать.
