– Варавин, ты хоть топал бы погромче, а то подкрался тут! – неожиданно сам для себя вызверился я. Ну в самом деле, вот так глянешь – медведина натуральная, а подобрался беззвучно, как мышь.
– Антох, я нормально топал, но ты думаешь так громко, что хоть на тракторе подъезжай, а ты бы не услышал, – зевнув, огрызнулся Никита и передернулся: – Холодно, зараза! Чудинов, пойдем кофею, что ли, попьем.
– Да рано еще. Стыдно Ольгу твою опять беспокоить. Да и подышать я еще хочу, – непроизвольно я снова потер упорно саднящую грудь, но быстро опустил руку, заметив, как внимательно проследил Никита за моим движением.
– Подышать, говоришь. Ну, давай подышим, – подойдя к ближайшему дереву, он аккуратно обломал сухую ветку. – А Ольгу мы не побеспокоим. Я уже пару месяцев варю себе кофе исключительно сам и рано утром, пока она спит. Тошнит ее от этого запаха.
– Тошнит? Так она… – уставился я на Никиту. Нет, ну не дурак ли? Они семья, сто лет вместе, понятно, что дети это само собой разумеющееся.
– Не она, а мы, – поправил меня Варавин и расплылся в самой идиотско-счастливой улыбке, какую я только у него видел.
– Поздравляю! Но, если честно, не понимаю, как люди на это решаются! – ляпнул я, прежде чем прикусил свой длинный язык.
– В смысле? – удивленно покосился на меня Никита и чуть нахмурился.
– Мир сейчас – такое поганое место, что быть ответственным за приход в него еще одного существа я не решусь никогда. – Чего уж, начал, так надо договаривать. Хоть и чувствовал себя при этом скотиной бесчувственной.
– Решишься, Антох, – спокойно, но при этом шокирующе уверенно возразил Никита, нисколько не рассердившись. – Мир не стал ни хуже, ни лучше, он такой, каким мы его воспринимаем. А дети – это основа жизни и будущее. И твое, и этого самого мира, между прочим. А решишься ты в свое время и со своим человеком. Ответственность поровну разделите, зато радость надвое умножите.
Философ, блин!
– Это ты где вычитал? С Ольгой книги для беременных вместе изучали? – съязвил я, пытаясь уже соскочить с темы, потому что она почему-то была созвучна с этой противной болью в груди.
"
"– Нет, я больше теперь как-то по женским любовным романам, – в тон мне ответил он. – Гормоны, сам понимаешь. Дурень ты, Антоха. Но, слава Богу, не безнадежный, как я погляжу.
– И что сие значит? – тут же напрягся я.
– Сам поймешь, – коварно усмехнулся Варавин. – Думаю, скоро.
– Да ну тебя! – отмахнулся я и стал снова пинать мерзлые листья. – Вот ты мне скажи, эта твоя хрень со своим человеком.
