Видно, что его пугало все, о чем он писал, но к демонам-перевертышам у него явно была особая неприязнь.
– Мы можем называть их просто перевертышами? – поежившись, спросила Зоя. – От слова «демоны» меня как-то корежит.
– Называй как хочешь, сути это не изменит.
Зоя согласно кивнула, поджав губы, и я продолжил читать:
Я так привык жить рядом с чертовщиной перестал почти замечать отпечатки а может они и сами стали скрыватся от меня что обнаружив демона-перевертыша чуть не аполоумел. Гатов был испустить дух но видимо сначала должен сделать дело и патом только помирать.
Я долго готовился к ахоте много кумекал да только все оказалось зря. То ли демон-перевертыш понял что я гатовлю на него управу то ли с ним что-то приключилось в конце концов он прапал. Почти что испарился прямо у меня перед носом аставил после себя адин след – нож торчащий в земле. Так что я и знать не знаю как баротся с этой напастью. Один только совет есть – наблюдать за всеми кто живет в Вороньем Гнезде.
– И дальше есть приписка, – сказал я.
Нож забрал себе падумал пусть будет как улика или даказательство что я еще в сваем уме. Читал кагда то книгу про невозможности и аттуда узнал что с помощью ножей демоны умеют переварачиваться в животных. Ваткнут в землю сделают прыжок через него и уже зверь.
Паэтому нож для меня даказательство всамделишности того что праизошло. Не мог же я все это выдумать.
– Самое бредовое письмо из всех, – фыркнул я. – В письме про отпечатки памяти Федор Ильич рассказал историю Митрофана и описал, как упокаивать призраков, в письме про утопленниц перечислил имена девушек и даже предполагаемые места, где люди видели их отпечатки.
А здесь ничего нет! Ни имени перевертыша, ни информации, в какое животное он превращался.
– Может, это и неважно, – задумчиво откликнулась Зоя. – Смотри, письмо датировано двадцать вторым апреля одна тысяча девятьсот девяносто восьмого года.
– И что?
– То, что Федор Ильич умер в мае того же года. Он мог написать это, находясь в бреду.
– Или демон-перевертыш все же объявился, – возразил я.
Зоя поморщилась, словно выпила неразбавленный лимонный сок. Забрала из моих рук письмо и уставилась в текст.
– Когда Федор Ильич писал это, он был зол, – резюмировала Зоя. – Мало конкретики, куча негатива и ни капли жалости. К отпечаткам памяти он испытывал жалость. Мне кажется, такой образ жизни, который был у него, отразился на его душевном состоянии. Возможно же, что он что-то преувеличил. Или ему просто это почудилось.
