Через несколько часов после приезда отца я застал его сидящим на лавочке в саду. Он затягивался папироской, которую держал дрожащими пальцами, хотя никогда до этого не курил. По кашлю отца я понял, что был прав. Решил больше не отгораживаться, подошел к нему и подсел рядом.
– Бабушка так взволнована, присесть не может. Она зовет к столу, приготовила борщ. Он у нее такой вкусный, пальчики оближешь.
– Я помню, – сквозь слезы улыбнулся отец.
– Ты в порядке?
Еще ни разу в жизни я не видел отца таким. Он всегда казался мне холодным и даже временами суровым.
То, что происходило с ним теперь, было для меня в новинку.
– Я плохой сын. Просто ужасный. А мама… готова простить мне столько лет разлуки лишь за одну улыбку. – Папа всхлипнул. – Она так сильно изменилась за эти двадцать лет. Похудела и постарела. Я все пропустил.
– В этом нет твоей вины, – тихо проговорил я дрогнувшим голосом.
– Только я и виноват, Слав, кто же еще? Помню, как очнулся в больнице после операции – мне удалили аппендицит – и решил не возвращаться в Воронье Гнездо.
У меня ничего с собой не было, кроме документов, но и это не остановило меня… Я даже не думал о возвращении. Как такое возможно?
Я проглотил ком в горле и прокашлялся. Не мог же я рассказать отцу про отпечатки памяти и барьер в Вороньем Гнезде.
– Самое страшное, осознание того, что мама не вечна, пришло ко мне только сейчас. Как я мог спокойно жить все эти годы? Что же я за человек?
– Нормальный ты человек, пап!
Я разозлился, но обхватил отца за плечи и прижался к нему.
Слов здесь было недостаточно, они бы не помогли. Как успокоить человека, если у него своя правда? Без мистики, без отпечатков памяти, без чертовщины…
Папа закрыл лицо руками и снова заплакал, словно ребенок. Я похлопал его по спине и быстро-быстро заморгал, чтобы прогнать накатывающие слезы. Но их уже ничто не могло остановить. Так мы и сидели какое-то время, пока бабушка не постучала в окно и не помахала нам, призывая к обеду. Одну руку она держала на сердце, а губы ее подрагивали.
Даже через стекло я заметил в бабушкиных глазах застывшие бисерины слез. И ей, и папе было невыносимо тяжело, и только я знал настоящую причину их разлуки. Это давило на меня даже сильнее, чем ранее проклятый барьер.
– Главное, теперь ты здесь, пап. Все наладится, все будет хорошо… Пойдем к столу.
Я знал, что больше подобного разговора не повторится и папа возьмет себя в руки, но на душе все равно скребли кошки. Его боль я чувствовал как свою.
