И в качестве побочного продукта ее реанимации от ужасного замужества, вместо того чтобы осознать, что все мужики — звери, она нарисовала себе милый романтичный портрет совершенного джентльмена, готового бесконечно ждать, пока она, как нежный цветок, постепенно не раскроется.
Вот так. Серьезно. Допускаю, что такого мужчину и можно было найти в викторианской Англии с публичными домами на каждом углу, где в перерывах между цветистыми торжественными тирадами о любви он мог выпустить пар. Но, насколько я знаю, не сейчас, не в двадцать первом веке и не в Майами.
И все же я прекрасно имитирую все эти штуки. Нет, правда, мне на самом деле даже нравится. К сексуальным отношениям интерес у меня отсутствует. Мне нужна маскировка, а для этой цели Рита подходит идеально.
Как я уже сказал, она вполне презентабельна. Небольшого роста, изящная и дерзкая, стройная атлетическая фигура, светлые волосы и голубые глаза. Она фанат фитнеса, все свободное время проводит в беге, езде на велосипеде и тому подобное. На самом деле попотеть — одно из ее любимых занятий.
Мне приходилось проезжать с ней на велосипеде весь Эверглейдс,[13] бегать по пять миль и даже тягать железо в тренажерном зале.
Но лучшее из всего — это ее двое детишек. Эстор восемь лет, Коди — пять, оба очень тихие ребята. А как же иначе? Дети, родители которых так часто пытались убить друг друга с помощью разных предметов обстановки, должны быть немного замкнутыми. Все дети, выросшие в зоне ужаса, такие. Но они могут воспитываться и вне этой зоны, в конце концов, посмотрите на меня.
Ребенком я перенес массу безымянных и безвестных ужасов, и тем не менее вот он я: полезный гражданин, опора общества.
Может быть, этим частично и объясняется моя странная любовь к Коди и Эстор. Они мне правда нравятся, и сей факт кажется нелогичным. Мне прекрасно известно, что я собой представляю, я многое в себе понимаю. Однако одна из черт моего характера, которая действительно меня озадачивает, — это отношение к детям.
Я их люблю.
Они важны для меня. Небезразличны.
И я в самом деле не могу этого понять. Мне действительно наплевать, если вдруг все существа во Вселенной неожиданно испустят последний вздох, может быть, только за исключением меня самого и, наверное, Деборы. Остальные люди представляют для меня еще меньший интерес, чем садовая мебель. Как красиво говорят психиатры, у меня «напрочь отсутствует чувство реальности по отношению к другим». И истина сия меня как-то совсем не тяготит.
Но дети… дети — это другое.
