Я затянул удавку чуть туже.
— Понял? — повторил я уже немного мягче.
На сей раз он кивнул. Дрожащей рукой потянулся к удавке, видно было, что он не знает, что будет, если попытаться ослабить ее. Лицо священника багровело.
Я ослабил натяжение.
— Веди себя хорошо, — сказал я, — и проживешь дольше.
Отец Донован сделал глубокий вдох. Было слышно, как воздух ворвался в его легкие. Закашлялся, снова вдохнул. Однако сидел тихо и не делал попыток вырваться.
И это было хорошо.
Мы тронулись. Отец Донован выполнял мои указания, никаких шуток и колебаний.
Мы поехали на юг, через Флорида-Сити, повернули на Кард-Саунд-роуд. Могу точно сказать, что священник занервничал, когда мы на нее свернули, но не проронил ни слова. Даже не попытался заговорить со мной; обе руки на руле, сжаты так, что побелевшие костяшки готовы выскочить. И это тоже хорошо.
Мы проехали на юг еще минут пять. По-прежнему — никаких звуков, кроме шуршания шин и песни ветра, да еще огромной луны, наполняющей мои вены своей могучей музыкой.
Да осторожный Наблюдатель, тихонько посмеивающийся в тяжелой пульсирующей музыке ночи.
— Поверни здесь, — наконец сказал я.
Глаза священника взметнулись в зеркале навстречу моим. В них сверкала паника.
— Поверни здесь, — повторил я, и он повернул. Сник, как будто ожидал этого всю дорогу, готовился всю жизнь, и все же повернул.
Узкий проселок был едва виден. Чтобы здесь ехать, нужно знать, что он есть. И я знал. Я бывал здесь раньше. Длиной грунтовка мили две с половиной: три поворота, по скошенной траве, через рощу, мимо небольшого канала, дальше в болото и — на лесную поляну.
Пятьдесят лет назад кто-то построил здесь дом. Значительная его часть еще на месте. Судя по ней, дом был большим. Три комнаты и половина крыши сохранились, однако ясно, что люди уехали отсюда много лет назад.
Вот только в маленьком заброшенном огороде в боковом дворе недавно что-то явно рыли.
— Останови машину, — приказал я, когда фары осветили развалины.
Отец Донован неуклюже повиновался. Страх уже перешел на тело, сковав ноги, руки и мысли.
— Выключи мотор. Выключил.
Вдруг стало очень тихо.
Какая-то живность стрекотала на дереве. Ветер шевелил траву. Все тише и тише… молчание стало таким глубоким, что почти поглотило рев ночной музыки, вырывающейся из тайного моего естества.
— Выходи, — сказал я.
Отец Донован не шевелился. Его глаза смотрели на огород.
Там были видны несколько небольших холмиков. В лунном свете земля на них казалась очень темной.
