То есть у тебя речь слишком правильная и какая-то заумная бывает, как у высокородных. Но при этом ты не умеешь читать и писать. Родители вряд ли отпустили тебя путешествовать по Рэнвиллю в одиночку, так может ты… — он опустил голос до шепота. — Сбежала?
— Сбежала? — оторопело спросила я. На самом деле я ожидала совсем других вопросов, мальчику удалось меня шокировать.
— Из-под венца! — выдал он таким тоном, будто разгадал мою самую страшную тайну. — Я случайно увидел край белого платья у тебя в мешке, когда искал лекарство.
А белое у нас носят либо невесты, либо покойницы.
У меня аж сердце оборвалось. Вот гадство! Надо было сразу выбросить этот наряд.
— Не бойся, я никому не скажу. Я — могила, — он сделал вид, что завязывает рот на шнурок, а у меня дернулся глаз от похоронной тематики.
— Когда придет время, все расскажу, Лик, — я коснулась наклонилась над кроваткой с проснувшимся малышом. — А теперь иди спать.
— Я лучше с тобой побуду. Ты еле на ногах держишься, — пробубнил он.
— А как ты завтра мне помогать будешь, если не поспишь? — спросила строго и указала пальцем на дверь.
— Иди давай, отоспись за нас двоих.
Лик еще немного поспорил, но в конце-концов сдался и угрюмо поплелся на выход.
Я выбрала двоих детей с самым сильным жаром и самой яркой сыпью: мальчика и девочку, которым было месяцев по шесть. Отсчитала несколько крупинок пенициллина согласно инструкции и развела водой. Тяжело было принять это решение и взвалить на себя ответственность. Как же трудно приходилось первопроходцам в медицине, когда они испытывали на других или на себе новые средства и методы, не зная, к чему они приведут.
Я по очереди напоила малышей лекарством с ложки, поносила на руках, дожидаясь, пока те заснут, и уложила в кровати. В палате в кои-то веки стояла такая тишина, что я услышала, как в висках стучит кровь.
За окном занимался тусклый рассвет. Я подставила табуретку к подоконнику, положила голову на руки и смежила веки. На колени прыгнуло что-то тяжелое, теплое и мурчащее. Вот отдохну пять минуточек.
Или десять…
Открыв глаза, я чуть не заорала. В палате было уже светло, а передо мной крупным планом маячило усатое лицо нейта Кварла, он тыкал мне в нос тряпочкой с очень вонючим и едким запахом. От паров нашатыря брызнули слезы и сперло дыхание.
— Ты чего, милочка? — лекарь выглядел очень обеспокоенным. — Тебя никак не могли добудиться. Бледная была, как стена, и что-то неразборчивое бормотала.
Я ничего не соображала и почти ничего не помнила.
