Молчание и долгий вздох, в котором я слышу разочарование:
— Света тоже знает?
Закрываю глаза. Молчу, а потом через несколько секунд молчания внезапно заявляю:
— Вы меня бесите, Алексей Романович, — мой голос вздрагивает возмущением. — Вот так, да.
Бесите.
Опять молчание и снисходительный вопрос:
— И что дальше?
Я аж привстаю в негодовании:
— А я не знаю! Я просто решила признаться, что ваше недовольство мной, взаимно. Вы мне тоже не нравились никогда!
— И что дальше?
— А ничего! — повышаю голос.
— Высокомерный, холодный и, я бы сказала, что даже чванливый козел!
Резко замолкаю и крепко сжимаю смартфон, потому что позади меня дверь, что ведет на веранду, тихо поскрипывает.
Оглядываюсь.
В проеме застыл угрюмый Богдан. Руки — в карманах, взгляд — исподлобья.
Какого черта приперся? Услышал, что я кричу на его папулю и пришел заступиться?
— Чванливый козел? — отстраненно уточняет свекр, и его равнодушный тон бесит меня еще больше.
Я его назвала козлом, а он не думает вступать со мной в скандал.
— Мне всегда было рядом с вами неуютно! — рявкаю я и отворачиваюсь от Богдана. — Я всегда чувствовала себя какой-то дурой! Нет! Нет, не дурой! А букашкой! Маленькой мерзкой букашкой, которую вы хотите раздавить, но нельзя, потому что сыночек расстроится!
Выдыхаю.
Чувствую в области затылка тяжелый взгляд Богдана, который почему-то не перебивает меня и не забирает телефон с приказами “заткнись!”, “прекрати истерику!” и “не смей с моим отцом в таком тоне говорить”.
— Терпели меня! Никакого тепла! Только презрение! И за что? за то, что я любила вашего сына?!
— вновь срываюсь на крик. — И вы ведь всегда таким были! Я вас и в детстве боялась! И в юношестве!
— Что тебе не мешало, заявляться к нам в гости, — усмехается Алексей Романович.
— А меня в гости звал ваш сын! И это он всегда тащил меня к вам! И знаете, что?!
— Что?
— Это мне он обязан своими хорошими оценками!
— Я знаю.
Я, может, поэтому тебя и терпел, — хмыкает.
Я широко распахиваю глаза в горячем возмущении и открываю рот в попытке подобрать слова для едкого ответа.
— Козел! — это все, что я сейчас могу сказать высокомерному старому мерзавцу, а после из меня вырывается грубое рунательство, — Пошел ты в жопу!
В эфире тишина, а затем следует смех с резковатой хрипотцой. Он нарастает, а я продолжаю пялится перед собой круглыми и злыми глазами.
