На нее и так столько всего свалилось. Непонятно как она сама со всем этим справляется.
Нужно будет извиниться при случае. А то нехорошо получилось.
Никон довольный сидел передо мной и мотал ногами. Я чувствовал, как у него улучшилось настроение, когда я пошел с ним.
Сначала в замок нас не пустили. Сказали, что особый режим и никого не пускают. Но я объяснил всю ситуацию, а один из стражников узнал Никона. С большим скрипом и под честное слово, что я сразу выйду, нас-таки пропустили.
Интересно, что за особый режим такой? Князь-то уже мертв, раньше надо было думать.
И как интересно я могу навредить. Они ведь меня узнали, по глазам было видно и все равно упорно не хотели пускать. Похоже на какой-то заговор.
Келья, где занимались одаренные находилась неподалеку от библиотеки, также известной как кабинет магистра Боярышникова. Бывший кабинет.
Еще издалека я услышал детский плачь и дружный подростковый гогот.
Внутри нам предстала «прекраснейшая» картина. Трое парней лет четырнадцати-пятнадцати телекинезом перекидывали деревяного солдатика друг другу.
А между ними бегал черноволосый мальчик лет семи, который пытался ее достать. И все бы ничего, но даже в прыжке он не доставал до нее. Из-за этого он вытирал крупные слезы на глазах и периодически подвывал.
Поодаль сидела рыжая девчонка. На вид ей было столько же лет, сколько и парням. Она лукаво смотрела за происходящим и заплетала в косу свои роскошные волосы.
— Вот, Павлуха! Видишь как надо? — говорил один из парней. — Берешь и поднимаешь.
Берешь и поднимаешь! А ты? Что ты делаешь? Ничего! С места даже сдвинуть не можешь. Ты не одаренный, а просто ничтожество. У тебя нет силы. На хребте гриммеры сожрут тебя первым.
Я встал в дверях, поставив перед собой Никона и положив ему руки на плечи.
— Кто из вас Шура? — громко спросил я.
Все разом обернулись на меня. Тот, кто последний держал игрушку на весу, подпрыгнул на месте. Солдатик упал, глухо ударившись об каменный пол.
— Ну я, — ответил тот же, кто пытался читать нотации мальчику.
— Че надо?
Дерзок не по годам. Хотя, с другой стороны, года как раз именно такие, когда гормоны бушуют и в голове перекати-поле летает.
— Не хорошо маленьких обижать, — цыкнул я. — Мама с папой тебя разве этому не научили?
— Нет, — хмыкнул Шура. — Меня забрали в пять лет. Я за это время их видел-то раз десять.
Ну это он преувеличивал, но для меня особой разницы не было.
— Значит, я научу, — твердо сказал я. — Еще раз тронешь здесь хоть кого-нибудь.
