Он прав, я сама в нем сейчас вижу постороннего человека и все бы отдала, чтобы нас ничего не связывало.
Я хочу от него избавиться, и он это знает.
И все мои разговоры о том, что он должен отказаться от дочерей в мою пользу — тому подтверждение.
— Твоя измена перечеркнула все, что между нами было.
— Да я же не спорю, Лера, — его голос почти срывается в рык, — может, теперь ты меня оставишь, а?
— И ты совсем не тот…
— Не тот.
На тонком чутье я понимаю, что мне надо заткнуться, но его затыкает женская злость и ненависть к человеку, который грязно и подло предал меня с шалавой, и эта шалава была вхожа в мой дом.
Наташа улыбалась мне, а Роман после нее целовал меня и ложился в одну постель.
Урод.
Я кидаюсь к Роме в четком желании столкнуть его на асфальт с балкона через низкие перила.
У меня благодаря его благородству и щедрости будут деньги на адвоката, который докажет, что это было самоубийство.
Ненавижу его.
Я хочу стоять у его могилы.
В состоянии аффекта и в гневе человек не отличается рациональностью, умом и сообразительность.
Меня просто переклинивает."
"Я обрывками возвращаюсь в реальность, в которой я сначала с рыком толкаю Рому в спину, после он выволакивает меня с балкона в кабинет, и окончательно я прихожу в себя от сильной пощечины, от которой меня ведет в сторону, и я, не удержавшись на ногах, оседаю на пол.
— Успокойся... — чеканит каждый слог и замолкает, шумно и напряженно выдыхая.
В ушах звенит, щека горит, а перед глазами все плывет, но не от пощечины а от всплеска адреналина.
Роман молча нависает надо мной и тяжело дышит. В его дыхании прорывается хрипотца гнева.
Я жду от него матов, но он продолжает молчать, а боюсь поднять взгляд.
Прижимаю холодную ладонь к щеке.
— Я могу тебя, Лера, упрятать в психушку, — наконец, говорит он, — если ты не успокоишься.
Закрываю глаза.
— Ты, блять, сама настояла о разводе, — хрипит он, — и ты прекрасно знала, что для меня значит развод, Лера, а теперь ты не можешь никак успокоиться.
— Я просто хочу понять, — всхлипываю я.
— Понять тебя… Почему?
— Потому что трахаться с тобой, Лера, — он наклоняется ко мне, — как с умирающей старухой.
Замираю и поднимаю взгляд. Ни злости, ни обиды. Белый шум в голове после откровенной честности Романа, который прищуривается на меня. У него дергается верхняя губа.
— Я не был тебе мужем, Лера, — на виске пульсирует венка гнева, а от его низкого голоса у меня кишки завязываются в узел, — я был тебе опекуном.
