Сам виноват, нечего было рассусоливать!
Я шел по улицам и думал о странной девушке со странной скрипкой. Девушка мне нравилась – та, что сидела напротив меня за столом и весело смеялась моим шуткам. Так она совершенно не напоминала ту запуганную пичугу, что встретилась мне в филармонии.
Мы распрощались по-дружески, Соня сказала, что сама мне позвонит, когда будет свободна. Она очень загружена сейчас – репетиции, концерты в филармонии и капелле, а еще она подрабатывает в ансамбле. И нужно много заниматься – через четыре месяца будет конкурс скрипачей имени Вивальди, и Соня собирается в нем участвовать.
А там очень высокие требования.
На мое предложение встречать ее после поздних концертов она отвечала отрицательно. Хотя из ее болтовни за ужином я сделал вывод, что никого постоянного у нее сейчас нет. Как-то все непонятно."
"Но если разобраться, то ведь и я не совсем тот, за кого себя выдаю. То есть я Соне ни в чем не наврал, только старался умалчивать. И все время уклонялся от ответа на вопрос, что же я делал в филармонии.
Сказать мне было нечего, потому что насчет дворника Соня бы не поверила. Ни разу в ее болтовне не проскользнула фамилия Марианны Ковалевой и Анны, как там ее, – той девушки, что жила и умерла якобы от инсульта в том доме, где живет знакомая Надежды Николаевны. Кстати, что-то ее давно не слышно. Мы с ней, так сказать, поделили сферы деятельности. Она направилась к своей знакомой, а я – в филармонию. И вот не знаю, как там Надежда Николаевна, а я не достиг в расследовании больших успехов.
Разумеется, можно было бы аккуратненько порасспросить Соню, не знает ли она Анну и Марианну, но даже если она и была с ними незнакома, наверняка слышала об их смерти. Мои расспросы могут ее насторожить, к тому же мне совершенно не хотелось рассказывать, что меня подозревают в убийстве. И вообще ни к чему впутывать Соню в сомнительную историю.
Скрипка пела низким грудным голосом, женственным, чувственным, полным трагической страсти, горького надрыва.
Глубокая низкая нота звучала, казалось, бесконечно долго и вдруг сменилась огненным виртуозным пассажем, техничным и продуманным.
Человек, слушавший запись, внезапно вздрогнул. Впервые с тех пор, как он узнал эту музыку, она показалась ему лживой, неискренней… Неужели он ошибся в ней? Неужели все жертвы, которые он принес ей, были напрасны? Нет, его преданность не может быть отвергнута.
