– Журавлев Андриан… Тебя зовут Андриан?
Совсем забыл, я ведь представился ей Андреем.
– Терпеть не могу свое имя! – в сердцах сказал я. – С детства ненавижу.
– Я тоже свое имя ненавижу. Софья – это что-то ископаемое… Тебя в школе дразнили? – со знанием дела спросила она.
Я ответил, что дразнили, и назвал ей самые приличные из моих кличек. Она, в свою очередь, призналась, что дразнили ее Соня-Засоня, а самое обидное прозвище – это Софья Ковалевская. Потому что с математикой у нее всегда были проблемы.
Я хотел попросить показать мне скрипку, но побоялся, что не так поймет.
Может быть, в следующий раз? Хотя вряд ли он будет, следующий раз…
Но Соня сказала, что будет ждать моего звонка, на том мы и распростились.
Едва дверь квартиры захлопнулась за Андрианом, телефон снова зазвонил. Соне мучительно не хотелось брать трубку, она почти не сомневалась, что снова звонит тот же самый человек, но телефон звонил и звонил, как сверла ввинчивая звонки в ее голову. Она подошла к аппарату и ответила.
– Почему ты так долго не брала трубку? – раздался хорошо знакомый голос, как всегда, звенящий от странного, нездорового возбуждения.
– Ты не одна? У тебя кто-то есть?
– Нет, у меня никого нет, – ответила она устало, – я репетировала. – И, чуть помолчав, добавила еле слышно: – Зачем вы звоните мне?
Эта фраза неожиданно подействовала на ее собеседника. Быстро, возбужденно, захлебываясь словами, словно боясь не успеть выговорить наболевшее, он заговорил:
– Я слушал твою музыку… Твою скрипку.
На свете нет ничего прекраснее. Впрочем, я уже говорил тебе об этом. Я слушаю твою скрипку каждый день… Никто не понимает эту музыку лучше, чем я, никто не понимает тебя лучше, чем я…
– Спасибо, это очень лестно, – перебила Соня этот горячечный монолог. – То, что вы говорите, чрезвычайно приятно, но я хотела бы…
– Остальные ничего в этом не понимают. – Он продолжал говорить, совершенно не слыша ее ответов, и ей стало страшно, как всегда становилось страшно от звуков его голоса.
Казалось, он говорил ей комплименты, казалось, желал ей только добра, но сама его маниакальная одержимость, сама болезненная напряженность его голоса пугали Соню.
– Скоро конкурс, – продолжал он, – ты должна победить…
– Я репетирую, – произнесла она с нажимом, стараясь внушить этому ненормальному поклоннику, что своими звонками он отрывает ее от репетиций, – я готовлюсь к конкурсу.
– Хорошо, это очень хорошо, – ответил он, будто отмахиваясь от нее. – Ты победишь.
