Да не просто повышен, а переведен в гвардию. И не абы каким армеутом[47], а по ходатайству полка, то есть принятый коллективом. Да получил серьезный шанс унаследовать титул светлейшего князя Меншикова. Того самого Меншикова, что безудержно действовал-злодействовал в Петровскую эпоху. А сверх того осыпан наградами с головы до ног, включая ордена Святого Георгия и два Владимира за боевые заслуги, что само по себе было очень солидно. Не каждый генерал имел такой набор.
Он хотел славы? Он ее получил. Полное ведерко.
Как говорится – кушай не обляпайся. А то ведь и голова закружиться может, теряя ощущение реальности. Конечно, этот формат награждения был весьма компромиссным. Дали существенно меньше, чем он заслужил, но заметно больше, чем должно по традициям. Максим не ожидал. Он думал, что ограничатся минимумом и скажут «гуляй, Вася». Слишком уж неопределенно было его положение.
Император смотрел на него и едва заметно улыбался. Усы скрывали движение губ, но уголки глаз выдавали эмоции. Тот непробиваемый головорез, что вошел в зал, был разбит.
В хорошем смысле этого слова. Павел Карлович Ренненкампф ему своевременно донес о том, что поручик считает, будто бы его не смогут наградить сообразно подвигу. А потому планирует подать в отставку по состоянию здоровья и уехать из России. Пояснив, что парень очень амбициозен и жаждет славы. Гучков Гучковым, но увольнение из армии и отъезд этого человека на волне творящейся истерии Император позволить не мог. Это слишком сильно ударило бы по престижу России.
Тем более что, по существу, он и сам был впечатлен его действиями в Восточной Пруссии.
– Вы хотите что-то сказать? – поинтересовался Николай Александрович у молчаливого офицера, застывшего, словно статуя.
– Служу Императору! – Это единственное, что Максим смог выдавить из себя. Но громко и энергично. Так, словно он унтер, поднимающий роту по тревоге.
– Хорошо служите.
– Рад стараться, Ваше Императорское Величество!
Но на этом награждения не закончились. Ведь даже этот дождь наград терялся на фоне того, что он натворил.
Поэтому ему положили редкую и почетную пожизненную кабинетскую пенсию в размере четырех тысяч двухсот рублей золотом ежегодно. Очень солидно! Во всяком случае, необходимости уходить из лейб-гусар по бедности в армейские части у него более не было. По сути эта пенсия была спасением положения. Ведь коммерцией офицеры не имели права заниматься. А имений и богатых благодетелей у него под рукой не имелось.
