Расширяющийся луч фонаря, прочертив по стене, затек в темный дверной провал, зацепился за угол старинного шкафа, уперся в тусклую раму какой-то картины и дальше, дальше, до стеклянной двери, которую Архипов не заметил, когда вечером был в этой квартире. Словно намертво связанный с широким лучом, следом за ним Архипов вошел в длинный коридор и осторожно двинулся дальше.
Вдалеке снова зарычал Тинто Брасс. Архипов замер и прислушался.
– Мария Викторовна! – позвал он негромко. Голос увяз в чужих стенах и чужих громоздких вещах.
– Мария Викторовна, у вас дверь открыта! Ни звука.
Где, черт побери, в этой квартире зажигается свет?! Желтого луча было недостаточно, и в позвоночнике вибрировало и дрожало все сильнее. Это дрожание мешало ему, было больно и хотелось потереться спиной о что-нибудь надежное.
– Мария Викторовна! Вы меня слышите?
В ответ снова настороженно рыкнул Тинто. Фонарь в архиповской руке метнулся и замер.
Если она дома, почему не откликается? Почему открыта дверь? Что мог услышать мастифф, что так его встревожило? Выстрел, предсмертный вскрик? Глухой дробный звук, с которым падает тело?
Архипов споткнулся обо что-то и посветил себе под ноги.
Деревянная скамеечка с изогнутой спинкой. Желтый луч выхватил из черноты туфли на длинных и тонких каблуках, валявшиеся нос к носу.
Выходит, она дома? Или это… нарядные туфли?
Он снова поводил лучом по стенам, как будто помазал светящейся краской, которая тут же гасла, едва он отводил фонарь. Смутное шевеление тьмы, как будто внутри что-то колыхалось, насторожило его.
Луч замер, словно раздумывая, стоит ли светить туда. Архипов вдохнул, выдохнул, решительно перевел фонарь, но рассмотреть ничего не успел.
Откуда-то слева вдруг послышался странный звук, потом короткий вскрик, оглушительный грохот и вопль:
– Не на-адо!
Архипов ринулся на вопль, больно ударился, босая нога поскользнулась на паркете, лбом он въехал в какой-то острый угол, выматерился, куда-то выскочил. Совсем рядом гавкнула его собака, как будто пушка выстрелила.
Широкий луч выхватил блестящий складчатый бок, напряженно вытянутую шею и – бледное, перекошенное человеческое лицо, прямо перед собачьей мордой. Архипов зашарил правой рукой по стене, зажав подбородком фонарь, кажется, обрушил со стены очередной “натюрмортик”, и свет, наконец, зажегся.
Судорожно поднимая к лицу острые коленки, закрываясь руками, поворачиваясь худым плечом, на полу метался молодой человек в темной курточке и грязных ботинках.
