И все у него еще будет, будет, будет – вечер вдвоем, серьезный взгляд, обещание рая, и все обязательства на свете, и уют дедовского дома, и яблоневый сад, и маленькие дети, и качели под елкой, и “папа приехал!”, и рогалики на завтрак, и длинный патлатый пацан, свалившийся невесть откуда, и английский стишок, и разгромленная постель – то, ради чего на самом деле стоит жить, а не опостылевший “холостяцкий флэт”, тренажер и вечная боль в спине.
Он перехватил ее поудобнее, под спину, и даже укусил, потому что совсем не знал, как обо всем этом ей сказать, чтобы она поняла, но она, кажется, и так понимала, потому что прижималась к нему, трогала его, тискала и целовала так, что зубы скрипнули о зубы.
…Он отвезет ее в Лондон, чтобы она полюбила все то, что любит он, – парки, белок, дождь, траву, каштаны, пабы, смешных собак и старые машины. Он отвезет ее в Звенигород, на дачу, и покажет домик, где отсиживался, как раз когда приезжали те самые Капицы, потому что он боялся старика и прятался от него. Он отвезет ее в Питер и покажет школу, где учился, потому что был “одаренный”, а самая лучшая школа для “одаренных” была тогда в Питере, на улице Савушкина.
И еще Неву, и Исаакия, и Каменноостровский проспект, и парк на Елагином острове, и Спас, и Сенатскую площадь в сдержанном обрамлении европейских дворцов, и фонтаны, и скверы, и стрелку Васильевского острова, которую так гордо и празднично омывает река, и Биржу, и кофейни, и дома серого камня, и крохотный дорогущий “Bed&Breakfast”, где они станут жить, и все на свете, а на свете так много всего, что он любит и что еще только будет любить – вместе с ней!.
.
И тут их, конечно, застукал вернувшийся Федор Кузьмич Монахов.
– Ишь ты! – удивился он издалека. – Вот как даже! Скажу, скажу Марье, что опоздали мы со смотринами!
Архипов открыл бессмысленные глаза и долго таращился в то место, где только что была его Маша, и ничего не мог сообразить, а потом сообразил, наконец.
– Ну, задал ты нам задачу, крестник, – приближаясь и делая вид, что в его кабинете то и дело целуются какие-нибудь влюбленные, а потому это дело привычное и его надо оставить “без внимания”, заговорил старик.
– И Сашка-то, Сашка! Затейник, доложу я вам, молодые люди. Затейник.
Архипов продрал стиснутое горло громоподобным кашлем, покрутил головой и спросил независимо:
– Ну и что там, Федор Кузьмич?
– Точно не скажу, Володя. Предположительно Ватто.
– Что?!
– Не что, а кто. Где ты учился, мальчик?
– В физтехе, – буркнул Архипов, – вы же знаете.
