– Ну, ты прав, Архипов Владимир. Конечно, тут дело не в Сашкиной живописи, – ударение было почему-то сделано на слог “пи”. – Посидите. Я в лабораторию схожу. Только чудес от меня ждать не надо! Исследование надо поводить, исследование, а сейчас только рентгеном просветим, поглядим. Посидите."
"Двумя руками, осторожно он взял картины и вышел с ними за дверь – не ту, которая вела в коридор, а ту, которая маячила в конце громадного, как университетский зал, кабинета.
Архипов посмотрел на Машу:
– Он… знал тетю, твой Федор Кузьмич? И ее мужа?!
– Знал, как видишь.
– Откуда?!
– Если Лизаветин супруг занимался живописью, значит, Федор Кузьмич его знал. Он эксперт высочайшего уровня. По-моему, академик. С ним дружили мои родители. Монаховы в тридцатые годы из Лондона приехали, вместе с Капицами. Отец Федора Кузьмича у Петра Капицы работал. Его, ясное дело, посадили и расстреляли, хоть Петр Леонидович и хлопотал как мог.
– Володя, ты говоришь какие-то… странные вещи. Академики, Лондон, тридцатые годы…
Архипов улыбнулся:
– Я в этом вырос. Мы, когда в Лондон ездили, всегда в доме Капицы бывали. Он, кстати, до сих пор есть, этот дом.
– Володя!.. – жалобно вскрикнула Маша.
– Володя, – передразнил Архипов, потянул ее со стула, подхватил и поцеловал.
Сердце сильно ударило, вильнуло и уехало в позвоночник, где и разорвалось.
Стало жарко и душно, хотя в кабинете, похожем на университетскую аудиторию, вовсю работали кондиционеры.
Он погружался в поцелуй, как будто бездна заманивала его и наконец-то заманила, но это было совсем не страшно, только радостно и немножко больно, и хотелось еще, и снова, и опять, и пахло от нее домом, чистотой и свежей прелестью, как пахло в детстве, когда мать пекла на завтрак рогалики и не было в мире ничего лучше, чем этот горячий и радостный запах, и сейчас он вспомнил его – без боли и тревоги, как будто воспоминания вдруг отпустили его, позволили жить дальше.
Ну, вот и все. Ты пришел. Ты дома. Ты в безопасности.
Он целовал ее и знал, что его новая жизнь – продолжение старой, той, по которой он так тосковал, той, в которой “мы все были вместе”, – и она, наконец, нашлась, эта жизнь.
