Мы сидели напротив и рассматривали друг друга. Только сейчас я начала понимать, что не такой уж он и древний старец. Просто пожилой, седой как лунь, с нечёсаными волосами и длинной бородой. Но глаза яркие, внимательные, без старческой мути. Движения четкие."
"— Сколько тебе лет, — спросила я и смутилась. Вопрос прозвучал бестактно.
— Ты за меня замуж собралась?
— Нет!
— Тогда какая разница?
— Никакой, — буркнула я и снова уткнулась в кружку.
У него манера такая, будто все время по носу щелкает, чтобы не лезла, куда не следует.
Сложный дядька.
Наверное, он сам это понимает:
— Ты внимания не обращай. Я не очень-то приятный собеседник. Живу один в глуши вовсе не из-за большой любви к людям. Мне больше молчать по душе, и думать.
Я кивнула, принимая его ответ. Мне раньше тоже иногда хотелось, в глухомань, в болота, туда, где ни одного живого человека не встретишь, особенно если на работе достанут. Вот пожалуйста, мечты сбываются, и это было бы смешно, если бы не было так грустно.
— У тебя есть зеркало? — поинтересовалась у своего молчаливо-язвительного друга, — мне хочется посмотреть на себя.
— Я похож на прекрасного принца, который любуется на себя перед сном? — проворчал он, но с места все-таки встал, — сейчас поищу. Вроде где-то осколок валялся.
Он долго рылся в другой комнате, гремел и скрипел ящиками, тихо бухтя себе под нос, но зеркальце принес. И даже не осколок, а вполне себе целую безделушку, размером с небольшую пудреницу.
— Наслаждайся, — протянул ее мне.
Я взяла вещицу, собралась духом и, вполне отдавая себе отчет, что приятного меня ждет мало, одним глазом глянула на отражение.
— Ёёёё, — это все, что я могла сказать, глядя на свой прекрасный лик в мутном зеркале. Бледная, как поганка, синяки на пол-лица. Щеки впали, глазницы тоже. Неровно обстриженные волосы висят грязными сосульками. Губы бледные, с синим отливом. Страшна, как сама смерть, а глаза зеленые. Не мутно-болотные, как было раньше, а нормальные яркие радужки.
Так себе утешение, на фоне всей остальной убогой картины.
— Убери это, — откинула зеркальце и уткнулась в подушку.
— Ты чего? — удивился Оллин.
— Я страшная!
— Ты живая, а все остальное можно поправить. Волосы отрастут, щеки наешь заново, — он забрал зеркало и тихо вышел из комнаты.
— Так и будешь лежать и жалеть себя? — раздался его голос откуда-то из глубины дома, — или уже встанешь и начнешь шевелиться?
Я еще раз тяжко вздохнула и стала подниматься.
