Усталое, аристократически красивое лицо мужчины около тридцати лет с незнакомыми синими глазами. Я закрыл глаза. Нужно было сосредоточиться. Вспомнить то, что я прочел в книге. «Обращение взгляда внутрь».
Я глубоко вздохнул и расфокусировал зрение, глядя будто сквозь зеркало. Сперва — ничего. Лишь мое новое лицо. Я попробовал снова, приложив усилие. Снова никаких изменений. Мир оставался прежним; мое новое лицо — таким же.
Не знаю, сколько я так стоял и пялился в зеракало. Десять минут, двадцать или все полчаса, но ноги отчетливо начали ныть.
Я тяжело вздохнул и решил попробовать еще один раз, перед тем, как пойти спать.
— Ладно, — сказал я, переступив с ноги на ногу, чтобы размять мышцы, — последняя попытка.
Я сосредоточился, пытаясь следовать тому, что прочел в книге. Расфокусировал зрение, и словно напряг мышцу чуть выше надбровных валиков, о которой раньше и не подозревал.
И вдруг мир изменился на одно мимолетное мгновение. Я увидел собственную душу, которая тут же исчезла.
Получилось.
Кажется у меня это осознанно получилось. В груди возникло ощущение легкого торжества.
Нужно попробовать еще раз, кажется я понял, как это работает.
Я снова сделал все то же, что проделал минуту задан и…
Очертания комнаты смазались, а в моем отражении зажегся свет. В самом его центре я увидел серо-стальное сияние — точь-в-точь как цвет моих глаз в прошлой жизни. Это был я. Моя суть. Суть Алексея Воробьева.
Но этот свет не был чистым. Вокруг него клубились черно-фиолетовые тени.
Я предположил, что это наследие Громова. Его пороки и злоба, въевшиеся в это тело.
А поверх всего этого, словно тончайшая паутина, все оплетали едва заметные серебряные нити. Это и была та сила, что я обрел и которая связала меня с девушками.
Это знание просто возникло у меня в голове, словно было там всегда. И я принял его как данность. В таком состоянии размышлять хотелось в последнюю очередь.
Зрелище было завораживающим и пугающим одновременно.
Шумный выдох случился сам собой.
Теперь главный тест. Так сказать, гвоздь программы.
Я поднял правую руку, глядя не на ее физическое отражение, а на светящийся, призрачный аналог. Мое сердце заколотилось как перед прыжком в бездну. Это может быть опасно, но остановиться я уже не мог. Или не хотел. Чувство первооткрывателя тянуло вперед.
На мгновение я остановился, поймав себя на мысли, что, выходит, для того, чтобы прикоснуться к психее, мне нужно «включить» это самое «зрение».
