— То есть… я еду с вами в Питер, где меня рассмотрят на предмет тотальной виновности и ритуально уничтожат? — не в силах удержаться от сарказма, спросила я. — Тебе нужно привезти живое доказательство того, что ты пас Рощина до последнего, а потом героически вырисовал и заластал убийцу и привез на суд братвы? Странные у тебя понятия… какой-то корсиканец позапрошлого века, а не русский бандит начала нового тысячелетия…
Дубнов пожал плечами, а потом сказал:
— Говорят, ты не любишь летать на самолетах?
— Да, а что?
— Просто завтра в одиннадцать ты летишь с нами в Петербург.
* * *Седой мужчина в инвалидной коляске строго смотрел на стоявшего перед ним человека и говорил:
— Костя… я же говорил тебе, что их нельзя пускать туда. А теперь Борис себе башку сломает, чтобы их освободить. Хоть этого, третьего… привезли?
— Привезли, Дима, привезли. Только что. — И человек, столь часто упоминавшийся выше под именем Кальмара, озабоченно потер подбородок и перевел взгляд на входящего в комнату Бориса.
Последний выглядел еще более сумрачно, чем Кальмар. На его массивном лице, нахмуренном, суровом, плавало раздражение, смешанное с тревогой. Небольшие глаза под густыми бровями были прищурены и даже не смотрели, а косились — сердито, недобро.
— Спит, сукин сын, — сказал он. — Еле успел. Наташка заметила этих… дубновских дуболомов. Ехали они, судя по всему, за Крыловым. И где он вчера так нажрался?
По лицу Крапивина было видно, что этот вопрос — где вчера так нажрался Тоша Крылов, что спит до сих пор? — интересовал его меньше всего, поэтому никто не стал отвечать.
Только после довольно продолжительной паузы Кальмар проговорил:"
"— Рощин перекинулся — это, конечно, хорошо. Собаке — собачья смерть. Охотникову тоже не жалко. Думаю, что ее в расход — это вероятнее всего… Но вот ребят надо вытаскивать. По глупости попали, по глупости и пропадут. А то убьют их.
Человек в инвалидном кресле поднял голову и посмотрел на него неожиданно ясными глазами — на покрытом шрамами лице с перебитым носом, вдавленной переносицей и иссеченными бровями.
Произнес:
— Охотникову, говоришь, не жалко? А вот мне почему-то жалко. Тем более что она уже достаточно заплатила за тот, единственный, взгляд на меня. И она… она вступилась за меня.
— Разберемся, — нехотя выговорил Кальмар и бросил на Дмитрия пристальный взгляд.
А на Дмитрия стоило посмотреть попристальней.
