— Неужели, Эльфвина, отдать себя северному чудищу так ужасно, что ты готова отказаться от жертвы? А ведь это и не жертва, и не страдание, верно? Как ни старайся, а отрицать чувства не получится. Отрицать то, чего ты по-настоящему хочешь.
Она побледнела и замерла.
— Ты не можешь знать, каковы мои желания.
— Могу. Ты хочешь меня, — прорычал он, и ей очень не понравилось, как кольнуло при этом сердце. И краска залила ее лицо до корней волос, подтверждая его правоту. Теперь отрицать бесполезно. — Однако одна мысль об этом — оскорбление для твоей мерсийской души.
Ты предпочла бы страдания свадьбе со мной, жизни под моей защитой. О боги, ты предпочла бы оставаться рядом со мной в кандалах.
— Я не выбирала свой путь, и кандалы не выбираю, — промолвила Эльфвина, но по ее лицу было видно, какое сильное впечатление произвели на нее его слова. Рука ее ослабла, кинжал опустился. — Но ты ведь женишься на мне в любом случае, так же как и сделал меня своей женщиной — не давая мне право выбора.
— Разве не давая? А как же первая ночь, которую мы провели вместе в шатре?
— О, да, хороший выбор.
Голодные волки, убийцы, поджидающие за поворотом… или ты. Торбранд рассмеялся.
— И все же выбор. Он есть всегда. Ты же хочешь выбирать из приятных тебе вариантов, а надо из того, что предоставляют нам боги. Лучше прими это сразу, нравится тебе или нет. Ни один из тех, что они дают тебе, не грозит лишением жизни, не всем так везет, помни.
— Мне стоило бы рискнуть и выбрать волков, — бросила она ему прямо в лицо.
— С ними определенно договориться было бы легче, чем с тобой.
Торбранд склонился к самому ее лицу. Улыбка потухла, будто ее и не было.
— Тебе никуда от меня не деться, Эльфвина, волкам ты не достанешься. Но тебе решать, будет ли наша жизнь радостью для тебя или мукой.
Она стояла перед ним на холодной поляне, стараясь справиться с тем потоком эмоций, которые нахлынули волной. Торбранд видел, какая внутри ее идет борьба, как дрожит рука с кинжалом. Но все же он уже хорошо знал свою женщину, свою маленькую мученицу.
— Тебя раздражает совсем не то, что я с самого начала знал, что женюсь на тебе, — заговорил он, не скрывая рвущуюся наружу грустную усмешку. — Ты была моей рабыней, и роль эта тебе очень нравилась.
Как он и предполагал, увидел удивление в ее взгляде, а затем целое соцветие эмоций на лице, раскрывавшихся, сменяя одна другую, их было так много, что выражение лица было не просто определить одним словом. Возмущение. Стыд.
