Так же, как когда-то сам Двуреченский вещал на ту же тему ему самому. То есть практически слово в слово воспроизвести однажды уже услышанное, чтобы ввести старого знакомого в курс и в дальнейшем бороться с превратностями судьбы вместе!
– Не буду ходить вокруг да около. Начну сразу с главного. Попаданцы, путешественники во времени, – это не миф, не книжный вымысел, а реальность. И мы с вами… с тобой… относимся к их числу. Мы особенные!
Двуреченский кашлянул, впервые выдав волнение. После чего поднялся, заменил «Воды Лагидзе» на кое-что покрепче.
И принялся слушать Георгия с той внимательностью, какую проявляет врач психиатрической лечебницы при первой встрече с пациентом.
С момента начала судьбоносного разговора прошло несколько часов. Была уже глубокая ночь. Количество выпитого исчислялось не одной рюмкой, но десятками. А собеседники наконец нашли общий язык… У обоих он заплетался. При этом Двуреченский полулежал в кресле, съехав в нем наполовину и с трудом разлепляя глаза. А Георгий шел из уборной, держась за выступающую старинную лепнину, чтобы в целости добраться до комнаты.
Но не дойдя до цели нескольких метров, прикрыл глаза и снова увидел перед собой кусочек из прошлого:
– Таких людей на земле очень мало, не больше тысячи, – наставлял прежний Двуреченский. – Точный подсчет, понятное дело, невозможен. Большинство и не подозревают об этой своей особости. Эта особость сродни болезни. Генетический сбой. Искаженная ДНК-хромосома, как-то так. Я и сам толком не знаю. Передается по наследству, подобно гемофилии, и, как при этой «королевской болезни», лишь по женской линии, но отпрыскам мужского пола.
Проявляется у кого-то раньше и чаще, а у кого-то раз в жизни. Называется хворь – ландаутизм.
– Почему?"
"– Потому что ее впервые изучил, описал и попытался понять академик Ландау… Он и сам болел, как и мы с тобой. Но в отличие от нас Ландау был еще и гениален. И подошел к своей «особости» по-научному. А когда академик сделал первые выкладки и понял, что в его руках опаснейшее оружие, то пришел в КГБ.
– Какое оружие? – не понял тогда Ратманов.
– Ну как какое? Неужели неясно? Человек попадает в прошлое, а будущее ему известно. И он начинает сдуру пытаться его изменить. Убить молодого Гитлера, например. Или Сталина. Или предупредить власти, что двадцать второго июня начнется война. Или убедить Фрунзе не ложиться на операцию[13].
– А этого нельзя делать?
– Ни в коем случае! – прежний Двуреченский стал серьезен, почти как нынешний.
