Если еще и она сейчас в обморок грохнется, то картина будет полной…
Но Ляля удивила.
Она шагнула вперед, наклонилась к Марату, положила пальцы на шею, очень даже четко и умело отслеживая пульс, затем подняла взгляд на Бродягу:
— Он умер…
Встала, обошла Марата, даже не посмотрев на него больше, шагнула к Бродяге, заглянула в глаза, и Бродяга понял, что спокойствие ее — чисто внешнее, потому что внутри шок и паника… А в следующее мгновение Ляля подтвердила эти мысли, опустившись перед ним на корточки и принявшись оттирать кровь Марата с его ботинок рукавом своей кофты…
Глава 22"
"В комнате, куда мы вошли прямо с улицы, царил мрак.
Да такой, что та темень, которая сгустилась снаружи, вообще могла показаться днем солнечным.
Там я, по крайней мере, видела очертания фигуры Бродяги и его лицо.
А здесь я вообще ничего не различала.
Словно окунулась в черную, плотную кофейную гущу, такую кромешную, что даже дыхание перехватило.
Бестолково закрутила головой, пытаясь понять хотя бы по звукам шагов, где сейчас находится Бродяга, ничего не услышала и запаниковала. Опять.
И опять не смогла взять себя в руки. Хоть и стыдно было, и глупо, и вроде взрослый я человек, но сегодня эти все логические доводы отходили даже не на второй, а на десятый план.
А на первом был ужас.
Такой кромешный ужас, что мне хотелось сойти с ума. Как Офелии. Просто свихнуться и оказаться в своем, таком маленьком, таком безопасном мире. Там, где нет никаких проблем, страха, отчаяния, крови на рабочих ботинках Бродяги и на его пальцах. Где нет остановившихся глаз отца, изломанного тела Али, жестокой усмешки Марата…
“Я больше не увижу его усмешку!”, — приходит понимание, стучит в висок до боли.
И облегчения. Неправильного, потому что нельзя радоваться смерти человека! Но я радуюсь… Наверно… По крайней мере, не расстраиваюсь…
Его отец убил моего. И мачеху мою, девочку, всего на два года старше меня самой… Отец хотел еще сына… У меня мог бы быть брат… Теперь не будет.
