Уже не могу вспомнить, о чем думала, пока умывалась слезами в тот день, но, кажется, довела себя до дикой истерики.
Мир вокруг казался темным и безрадостным, а я сама — слабой, глупой и трусливой. Ни на что не годной.
Вокруг меня умирали люди, пропадали люди, уходили навсегда люди… А я… А я почему-то жила.
Сделать следующее логическое измышление мне не удалось, потому что пришел Бродяга.
Он сначала тревожно ощупал меня, явно ища физические причины истерики, не нашел, и не стал задавать ненужных вопросов, чего я ужасно опасалась в тот миг.
Просто обнял меня, утащил к себе на колени, принялся целовать, бормоча что-то утешительное, нежное-нежное…
И я постепенно затихла, уткнулась лицом ему в грудь, задышала спокойно и смогла говорить без того, чтоб сразу же захлебнуться от слез и недостатка воздуха.
— Пожалуйста… — сказала я, не особенно надеясь на положительный ответ, но все же, все же… — пожалуйста… Давай уедем отсюда…
— Уедем, конечно, уедем, — неожиданно согласился Бродяга, и я опять зарыдала, в этот раз от облегчения.
Что меня услышали, меня поняли.
Они ни одного вопроса не задал, не стал мне рассказывать о том, что я не права, о своей занятости, о долге перед Хазаром, короче говоря, обо всех тех вещах, мужских, правильных, наверно, но таких холодных, таких жестких…
Он просто опять меня почувствовал… И согласился.
Мы уехали в тот же день, и, наверно, мне можно было бы выдохнуть…
Но мой Бродяга, сделав так, как я попросила, тем не менее, от своих обязанностей в команде Хазара не отказался.
И уж об этом просить его я не могла.
Весь следующий месяц я видела его эпизодически: или поздно ночью, вымотанного в край, голодного и усталого, или днем, но на несколько минут, когда он забегал поцеловать меня и, если было больше пяти минут в распоряжении, то и по-быстрому взять прямо в прихожей, стоя, не снимая одежды.
Он брал меня с такой мучительной одержимостью, что я не могла отказать, хотя, если быть честной, никакого особенного удовольствия не получала…
Но было оущение, что ему это необходимо.
Сильнее воздуха.
И я не могла его лишить дыхания.
Как не могла рассказать ему о том, что сама умираю в безвоздушном пространстве чужого дома, что мне тяжело без него, что я тоже эти редкие минуты близости воспринимаю, как попытки вдохнуть воздух через рот, словно при искусственном дыхании.
Не могла, потому что Бродяга тогда еще больше бы разрывался, еще тяжелее ему было бы.
Я не хотела, чтоб моему мужчине было еще тяжелее.
