– Я действительно не хотела ее присутствия. Эдди тоже переволновался, хотя я не уверена, как он себя чувствует теперь, после того, как она его поцеловала.
– После того… что? Ладно, к этому мы еще вернемся. Сидни! Почему ты меня не предупредила?
– Потому, что ты попытался бы остановить меня. Или пойти с нами. Поверь мне… мне очень жаль. Я просто хотела… чтобы ты был в безопасности. – Она теснее прижалась ко мне. – И не говори, что ты не понимаешь такую логику!
– Конечно, я понимаю! Да, я бы попытался тебя остановить! – Я схватил ее за руки и, к собственному удивлению, обнаружил, что меня бьет дрожь.
И снова в моем воображении вспыхнули ужасные картины окровавленной Сидни. – Это же не побег на чаепитие с колдуньями! Это жизнь и смерть! Если бы тебя убили… если бы ты меня покинула…
– Я знаю, – выдохнула Сидни. – Знаю…
И внезапно ее руки обвили меня, а губы коснулись моих. Она повалила меня на кровать, и из моей головы вылетели все мысли. Между нами вспыхнула такая жажда и такой накал, какого я никогда прежде не ощущал, а это о чем-то да говорило, в свете нашей активной сексуальной жизни, которую мы вели последнее время.
Возможно, соприкосновение со смертью толкнуло нас так яростно доказывать, что мы живы. Я понимал, что нужен ей, что мне нужно раствориться в страсти и быть как можно ближе к Сидни… что я никогда больше не должен ее потерять.
Сидни продолжала целовать меня с таким неистовством, что слегка оцарапала губы о мои зубы. Это было всего лишь несколько капель, но когда я ощутил сладковато-соленый вкус ее крови, меня охватил исступленный восторг.
Сидни отстранилась, тихо ахнув, и глядя на нее в неверном свете, я увидел ответный экстаз на ее лице – едва ощутимый выброс моройских эндорфинов овладел ею. И я отчетливо понял, что сейчас мог бы впиться клыками в ее горло и она бы мне разрешила. Сегодня я мог бы обладать и ее телом, и ее кровью, если бы пожелал. Искушение напиться ее крови терзало меня не только потому, что это была кровь, а потому, что это была ее кровь.
Ее суть. Я жаждал соединиться с нею всеми способами, чтобы между нами не осталось никаких границ, а были волны эндорфинового наслаждения. Она позволила бы мне это. Но дело было в том, что я не мог быть уверен, что нормальная Сидни – как бы сильно она меня ни любила – хотела этого. А пока я не был в этом уверен, это было границей, которую мы пересекать не станем, в какое неистовство меня бы ни вводила эта мысль.
