Боль облепила меня со всех сторон, словно я оказался в одном из тех старых водолазных костюмов – у которых медный шлем с окошком-иллюминатором, свинцовые ботинки и пояс с утяжелителем. Я был защищен от всего мира этой болью, и она давила на меня тяжким грузом. Затягивала меня вниз.
– Эдди, ну давай же… Ради Харпер, – шепнул Гарри.
Я встал, решив не скрывать эту боль, а использовать ее.
– Доктор Саграда, согласны ли вы с тем, что некоторые представители вашей профессии могли изучить этот дневник и прийти к иному выводу касательно личности его автора?
– Согласна.
Мы можем высказывать лишь свое собственное мнение. Я понимаю, что у других оно может оказаться другим.
Первый шаг сделан.
– Вы согласны с тем, что ваша интерпретация касательно того, кто написал этот дневник, может быть ошибочной?
– Такое не исключается. Я не думаю, что это так, но такое вполне возможно.
Она была осторожна, не позволяя загнать себя в угол. Ей требовалось оставить себе выход, сохранив свой профессиональный авторитет – на тот случай, если в ближайшие двадцать минут мне случится разнести к чертям все ее доводы.
Умно. Кроме того, это вселяло в присяжных некоторую уверенность в объективности Саграды – она выражала свою искреннюю веру, и ее разум был открыт для других вероятностей. Это делало ее показания еще более убедительными. Здесь уже мне приходилось соблюдать осторожность.
– Вы основывали свое мнение на начертании букв – на стиле, если угодно? А также на синтаксисе и строении предложений, не так ли?
– Главным образом да.
– Хотя почерк в дневнике не совсем совпадает с заведомо подлинными образцами почерка Фрэнка Авеллино, верно?
Саграда отвела от меня взгляд и адресовала свои объяснения присяжным:
– Почерк может меняться со временем и в зависимости от обстоятельств. В общем и целом он похож. В некоторых фрагментах текста больше, чем в других. Известный фактор здесь заключается в том, что в то время, когда писался этот дневник, жертва находилась под воздействием психотропного препарата.
– Кто-то, кто хорошо знал почерк убитого, – кто-то, кто знал его манеру изъясняться, – мог бы довольно точно их воспроизвести, не так ли?
– В зависимости от уровня его или ее мастерства. Да, я полагаю, это возможно."
"– Первая запись в дневнике датирована тридцать первым августа прошлого года. Я просто зачитаю часть первой страницы: «Ненавижу писать всю эту херню. Никогда раньше этого не делал. Я не из тех, кто хочет видеть свои мемуары опубликованными.
