Мне ставят укол и советуют поехать в стационар, чтобы провести тщательное обследование и исключить пневмонию.
От этого предложения становится только хуже. Не столько физически, сколько морально. Я с детства ненавижу лежать в больницах — плохие воспоминания. Так вышло, что в памяти надолго отпечаталось, как мы с папой остались вдвоём, и вскоре я заболела. Начался сильный жар, лихорадка. Мама лечила меня малиной, повышенным вниманием, песнями и объятиями. Отец, хоть и врач, но сильно испугался, сразу же вызвал скорую и согласится на то, чтобы меня увезли.
Две недели я находилась в пульмонологическом отделении одна. Отец приезжал, но у него было адски много работы и слишком мало времени для меня. Наверное, никогда я не чувствовала себя столь одинокой, как тогда.
Когда Андрей встаёт на сторону врача и интересуется, какое учреждение сегодня является ургентным, я теряюсь и начинаю плакать. Кажется, будто пришло повторение того самого детского кошмара.
Накрывшись одеялом, вытираю слёзы. Смотрю на Бакурина умоляюще.
— Напишите нам, пожалуйста, план лечения, — сдаётся он вскоре.
— Ладно. Но завтра-послезавтра желательно показаться семейному врачу.
С отъездом скорой помощи температура начинает снижаться. Судороги проходят, тело окатывает жаром.
Андрей ненадолго оставляет меня и мчит в круглосуточную аптеку на соседней улице, а когда возвращается, то я уже крепко сплю.
Он сквозь дремоту поит меня сиропом и измеряет температуру. Заботится как может. И хотя я плохо соображаю, но так хорошо становится, что я много раз подряд его благодарю, прежде чем снова провалиться в сон.
— Жек, девочка моя. Давай переоденемся? — слышу настойчивый голос и отрицательно мотаю головой.
Сил нет, голова ватная. Создаётся впечатление, словно я проспала буквально минуту. Вопрос Андрея и вовсе кажется чем-то невозможным.
— Ты вся мокрая. Вставай, Жень. Надо.
Я чувствую на теле мужские руки и постанываю от недовольства, но всё же с трудом отрываюсь от подушки и открываю глаза.
В комнате темно, слабо горит ночник.
Бакурин настраивает яркость, отчего начинают слезиться глаза.
Оглядываюсь по сторонам — на тумбочке лежат лекарства и электронный термометр.
— Свет мешает, — зачем-то жалуюсь.
— Знаю. Потерпи.
Андрей садится рядом и тянет вверх мою майку. Я покорно поднимаю руки, позволяя себя раздеть. Одежда действительно мокрая — хоть выжимай от влаги.
— Во что тебя переодеть? — интересуется Бакурин, застыв у шкафа.
Он растерянно смотрит на полки, затем на голую меня.
