Однажды она купила ему мороженое, чем оскорбила его ужасно. Поесть – да, поесть не очень стыдно, когда от голода подводит худой грязный живот. Но мороженое! То, что по воскресеньям покупают эти занудливые идиоты своим противным детям с велосипедами и самокатами! Такого унижения Тимофей перенести не мог. Он не желал этого мороженого, он приходил сюда вовсе не за подачками. Если она хочет, он будет с ней дружить, а подачек ему не надо.
Они быстро помирились, и как-то так вышло, что сразу же после примирения съели это мороженое, разделив пополам.
Потом она вышла замуж и уехала.
“Я не могу взять тебя с собой, – так она сказала. – Ты понимаешь? Я очень бы хотела, но не могу. У тебя же, наверное, есть родители, да?”
При ней он не мог заплакать. Еще бы! Черный от внезапно свалившегося на него горя, он ушел, решив больше не приходить никогда, но через три дня явился снова в надежде, что весь этот ужас про ее отъезд – неправда.
Чужая тетка в теплом ватнике чистила клетки и покрикивала на медвежат. Маша никогда ни на кого не кричала.
Пакет с морковью и хлебом – его пакет! – лежал совсем не так, как клали его они с Машей. Подросшие за лето медвежата играли на камнях и даже не заметили Тимофея, прижавшегося к сетке.
В зоопарке почти никого не было – холодно, осень, и будний день. Он обошел все клетки, проверил всех зверей. Все было в порядке. Слонов на зиму устраивали в теплом павильоне. Там тоже имелись знакомые – сторож Дима и ветеринар Кузьмич, но Тимофея оттуда быстро прогнали, и, устав бродить, он лег под одним из громадных деревьев, которые на табличке при входе таинственно и непонятно назывались реликтовыми.
Сначала он просто лежал, как собака, на куче остро пахнущих, жестких и странных листьев, потом стал тихонечко подвывать, засовывая между колен замерзшие грязные руки.
Все кончилось. Больше в его жизни ничего не будет. Лучше бы он умер, не дожидаясь этой холодной осени, в которой так остро и сладко пахнут опавшие с реликтовых деревьев листья и подросшие медвежата не узнают его.
Он остался совсем один. Маши больше не будет. И лета больше не будет. Будут осень, дождь, ранние сумерки, а к весне медвежата совсем вырастут и больше не узнают его. Никогда.
Маленький Тимофей долго жалел себя, лежа на куче опавших листьев и глядя в далекое равнодушное небо. Потом встал и ушел из зоопарка.
Навсегда.
Чего-чего, а силы воли маленькому Тимофею было не занимать.
Он вдруг увидел перед собой темную воду и бетонные сваи пирса и понял, что плачет.
