Он сам прекрасно знал, что должен делать. Он хотел активных, сильных, лучше всего боевых, беспроигрышных действий. Как выстрел с крейсера “Аврора” – раз, и вся мировая история повернула вспять.
У Тимофея были свои представления об исторических событиях. Он всегда очень удачно прилаживал под себя исторические аналогии из школьного учебника."
"Ему мешала мышиная возня вокруг него. Он ощущал эти непрерывные танцы, в сто раз усилившиеся с тех пор, как он принял решение баллотироваться в губернаторы. Замы валили друг на друга ошибки, кто-то кого-то подсиживал, кто-то кого-то подставлял, кто-то даже пытался им управлять, вроде дурочки Духовой.
И он, Тимофей Кольцов, не мог уехать на завод, не согласовав с ней отъезд, потому что именно она составляла расписание его общественной жизни, которая вдруг стала занимать слишком много места. Завод ему был важнее, чем любая общественная жизнь, пусть даже ужин со Сванидзе, а Юлия утверждала обратное. Он давал себя убедить, сознавая, что, наверное, журналисты тоже для чего-то нужны, раз существуют в природе.
Не то чтобы Тимофей Ильич Кольцов недооценивал прессу, просто он был уверен, что прессой должен заниматься тот, кто что-то в ней понимает, а сам он должен заниматься делом. Надо так надо, он готов отвечать на идиотские вопросы журналистов, ничего не понимающих ни в реальной жизни, ни в реальной политике. Он готов просидеть вечер в театральной ложе рядом с женой, сверкающей как немецкая рождественская елка, и даже не заснуть. Но лучше бы ничего этого не было.
Лучше бы “общественное лицо” Тимофея Кольцова существовало само по себе, а он и его империя – сами по себе.
Выборы были задуманы им как очередное спасение от дьявола. Может, если работать еще больше, дьявол сдастся и отпустит его на свободу окончательно. Он как-то не учел – наверное, впервые в жизни, – что политика – это на редкость бездарное времяпрепровождение и бесконечные разговоры, из которых и складывается то, что те же самодовольные журналисты называют имиджем. А в разговорах Тимофей как раз и не был силен.
Лучше бы всего как крейсер “Аврора”, один раз ахнул, и хватит…
Смеясь над собой, Тимофей потянулся за кожаной папкой, лежащей на дальнем конце стола. Он не мог вспомнить, откуда она взялась и что в ней за бумаги.
– Дим! – крикнул он в распахнутую дверь, открывая тяжелую кожаную крышку. На пороге кабинета тут же возник охранник. По причине позднего времени галстук у него был распущен, рукава белоснежной рубашки закатаны.
