– Великий спаси и сохрани, и огради от всякого зла… – протянул Пятый нарочито громко, нараспев, качнувшись из стороны в стороны, когда Седьмой ученик проходил прямо под крышей, на которой он пристроился.
Да, он бы рассказал. И помог. Он же не плохой. Нет, не плохой. Это остров его таким сделал.
Но пока слишком мало времени для наблюдения – прошла всего декада, и слишком много странностей. Он – подождет. Будет наблюдать, изучать и – провоцировать. Может быть…"
"Пятый осекся, чтобы не спугнуть мысль, которая теплой птицей забилась в груди.
Чтобы не испортить. Когда чего-то хочешь так сильно, что страшно даже думать об этом.
Может…может Великий на самом деле услышал его молитвы и послал ему то, о чем он так давно просил?
* * *Обедать одному Косте не понравилось.
Пятый – раздражал, но за декаду он как-то незаметно привык к назойливому и постоянному вниманию рядом, и сейчас, сидя в одиночестве за большим столом, чувствовал себя голым. Столы были рассчитаны на троих – и ученики сидели по трое, двое или пятеро, сдвинув пару столов вместе.
Коста развернул салфетку, тщательно расправил на коленях и опустил руки в чашу с теплой водой, чтобы вымыть руки – после первого дня куратор Сейши сделал ему строгий выговор за манеры, проявленные за столом, и заставил заучить десятистраничный пергамент с основами этикета. Наизусть. И сообщил, что в следующий раз, если поведения личного ученика будет не подобающим, он лишиться обеда или ужина.
Кормили тут вкусно, и Коста с большим трудом удерживался от того, чтобы не тащить остатки обеда в комнату и не прятать в тумбу.
За это Сейши обещал отдельное и очень строгое наказание: «Привычки нищего нужно выбивать из натуры палками и наказаниями, иначе будет слишком поздно».
Разговаривать за едой было запрещено – и только стук приборов и шелест салфеток, нарушали царившую в столовой тишину.
Коста тихо вздохнул – Пятый умудрялся переговариваться даже тут, рисуя иероглифы соусом на тарелке и требовательно стучал по краю пиалы в ожидании ответа.
Пятый ставил его в тупик.
То, как вел себя, как подавал, как действовал, все это не укладывалось в то, каким его видел Коста. Точнее, каким его видела кисть.
Тушь никогда не врет. Лист белый – тушь черная. Линию, нарисованную единожды не исправить. Пергамент не дает вторых шансов. На портретах учеников, которые Коста тщательно собирал неделю, Пятерка выглядел иначе.
Старше. Взрослее. Более усталым. Со скорбными складками вокруг рта и без своей неизменной дурацкой улыбки.
