Видя это, разве трудно согласиться с Мольтке, что на войне жестокость гуманна?
А теперь о жестокости по отношению к своим. Представим образно двух хирургов. К ним поступает женщина с перитонитом, нужно срочно оперировать. А ей страшно, она просит «каких-нибудь» таблеток и даже согласна на «укольчик» и на компресс. Она плачет, и добрый хирург «жалеет» женщину, откладывает операцию, и пациентка умирает от его доброты. А жестокий хирург воплей не слушает, немедленно кладёт больную на стол и спасает. Примерно такое же положение с полководцами.
Представьте, что вы в составе фронта своим полком атакуете врага с задачей продвинуться на 5—10 км. Но огонь силён, в ваших рядах убитые, а вы «добрый» и, чтобы не увеличивать числа убитых, прекращаете атаку. А рядом полки прорвались, и враг, не уничтоженный вами, бьёт им во фланг и тыл. Вы сохранили жизнь одного солдата, а в соседних полках из-за вашей «доброты» убито десять.
Война не бывает без своих убитых, с этим необходимо смириться и понимать главное – если стоящая перед командиром задача не выполнена, то даже единственный погибший солдат будет на совести командира, не выполнившего задачу из-за жалости к свои солдатам.
Тогда такой жалостливы командир – фактический убийца своих солдат.
Вот как, командовавший под Москвой кавалерийской дивизией, А. Т. Стученко описывает один из боёв:
«8 февраля после небольшого пулемётно-артиллерийского налёта по сигналу (общему для всех дивизий – Ю.М.) поднялись в атаку жидкие цепи кавалеристов. На моих глазах десятки людей сразу же упали под пулями.
Огонь был настолько плотный, что пришлось залечь всем … Волновали мысли: почему же соседи не поддержали нас? Правый наш сосед – 3-я кавдивизия. Временно ею командует полковник Картавенко. Храбрый в бою, не теряющийся в самой сложной ситуации, весёлый, жизнерадостный, он мне очень нравился. Только одно в нём выводило меня из равновесия – излишняя осторожность, которая зачастую дорого обходилась соседям.
Пробравшись к нему на наблюдательный пункт и очень обозлённый на него, я спросил:
– Андрей Маркович, почему твоя дивизия не поднялась в атаку одновременно с двадцатой?
Картавенко, не обращая внимания на мой раздражённый тон, спокойно ответил:
– А я и не пытался поднимать её.
Людей на пулемёты гнать не буду. У меня и так одни коноводы да пекаря остались.
Телефонный звонок прервал наш разговор. На проводе комкор. Картавенко сразу меняет тон:
– Дивизию поднять в атаку невозможно, немцы огнём прижали её к земле.
