Таким образом, даже днём 18 июня довольствующие отделы штаба не были ориентированы, что война близка … И после телеграммы начальника генерального штаба от 18 июня войска не были приведены в боевую готовность».
Из этого показания генерал-майора Григорьева, сделанного в присутствии Павлова и Климовских, Зенькович что-то выбросил, но и оставшегося больше, чем достаточно. Это показание прямо опровергает хрущевско-жуковскую брехню о том, что Сталин якобы не поднял войска по тревоге, и это подтверждает, что Павлов отдал немцам на избиение 3 дивизии в Бресте осмысленно, вопреки прямому приказу Москвы.
Правда Григорьев не смеет так сказать и называет поведение Павлова и Климовских «благодушием»:"
"«Только этим благодушием можно объяснить тот факт, что авиация была немецким налётом застигнута на земле. Штабы армий находились на зимних квартирах и были разгромлены и, наконец, часть войск (Брестский гарнизон) подверглась бомбардировке на своих зимних квартирах».
Это не благодушие, это измена. Но суд измену Павлова и Климовских доказать не смог, а может и не счёл нужным – суд спешил, а расстрел полагался и за измену, и за преступную халатность.
А измену суд не смог доказать потому, что Павлов перехитрил следствие. Как только следователь, после ареста Павлова, начал говорить об измене, Павлов тут же начал в ней признаваться. Признался в заговоре, назвал имена заговорщиков (Мерецкова, Уборевича, Штерна, Шаумяна, Халепского и т. д.). Обрадованный признанием следователь не потрудился собрать и другие доказательства, считая, что признания Павлова хватит.
Однако Павлов был не так прост – на суде он категорически отказался от всех, сделанных в ходе следствия, признаний и у суда не осталось доказательств. Причём Павлов вёл себя довольно нагло, прочтите, скажем, такой эпизод:
«Ульрих. Несколько часов тому назад (суд шёл ночью – Ю.М.) вы говорили совершенно другое и в частности о своей вражеской деятельности.
Павлов. Антисоветской деятельностью я никогда не занимался. Показания об антисоветском военном заговоре я дал, будучи в невменяемом состоянии».
(Днём был невменяемый, ночью стал вменяемый?)
И от всех остальных предъявленных ему на суде собственных показаний в измене Павлов также нагло отбрехался:
Павлов … Я хотел скорее предстать перед судом и ему доложить о действительных поражениях армии. (Каков нахал! Это что – суду докладывают?) Потому я писал по злобе и называл себя тем, кем я никогда не был.
Ульрих. Свои показания от 11 июля 1941 г.
