Листья скользили по ступням, мокрыми мазками касались кожи, словно чьи-то водянистые лапки. Я зажмурилась. Несмотря на холод, по вискам у меня заструился пот.
За спиной что-то мерзко хлюпнуло, будто какая-то тварь вынырнула из-под раскисшей земли. А затем раздалось влажное чавканье. То ли чьи-то шаги на тропе, то ли чья-то пасть, причмокивающая в ожидании ужина.
— Там ч. что-то е. ест… — пробормотала Рина едва слышно.
— Н..несм..о..о..три… — шепотом ответила я. — Н. нель. зя…
Вновь позади что-то хлюпнуло.
Кто-то двигался. Неровно, шатко, будто с трудом удерживаясь на ногах. Все ближе… Я слегка приоткрыла глаза. Вокруг было темно. Даже слишком. Кто-то глубоко выдохнул. Слегка повернув голову в сторону, я бросила быстрый взгляд назад. Что-то ползло на нас. Огромное и темное.
Я резко отвернулась. Мое сердце колотилось о ребра, в горле застрял сухой комок. Мне хотелось разрыдаться и бежать отсюда со всех ног. Но они словно увязли в этой жиже.
Дробный стук сделался громче, и я плотнее сомкнула челюсти.
Однако звук не утих. Рядом все так же громко стучали зубы Рины. Я приоткрыла глаза, чтобы отыскать ее руку, но когда повернула голову, увидела лишь пустоту. Ее не было! Но стук… все продолжался. Мой желудок скрутило, и я начала медленно оборачиваться.
За спиной густела тьма, а на ближайшем дереве развевалась белая ночная рубашка. Я вдруг поняла, что это все еще стучат мои собственные зубы. Я опустила взгляд на тропу. На красной размягченной тропинке виднелись две пары следов, уходящих глубоко в лес.
"
"Я в ужасе отшатнулась. Из леса на меня дохнуло гнилой вонью, и я бросилась бежать. Прочь от леса, мимо церкви и прямо к домику священника. Я барабанила в дверь так громко, что сама оглохла от собственного шума. А когда та распахнулась и на меня уставились испуганные глаза отца Генри, я смогла выдохнуть лишь:
— Там… Р-р-ина… в лес… — и упала без памяти.
IVЕе так и не нашли. Вооружившись факелами и ружьями, слуги обследовали лес всю ночь и следующее утро, но не обнаружили даже виденных мною следов.
Лишь белая рубашка так и колыхалась на ветру.
Я пролежала в лихорадке почти два дня, то погружаясь в тяжелый липкий кошмар, то снова выныривая из него. Мелькали встревоженные лица, слышалось мерное бормотание молитвы, пахло травами, а в горле было сухо и горько.
На третий день кошмары, наконец, отступили. Тело больше не горело от жара, хотя было еще раздражающе слабым и шатким.
