Глядя на него, тощего, невыспавшегося и небритого, Свиридов сразу понял, что случилось.
— Выглядишь приличным человеком, — поприветствовал Валерка старой шуткой.
— Куда мне до тебя. — Шутка тоже была старая, заезженная, но являлась частью не озвученного ритуала.
Братья обнялись.
— Ну рассказывай, как угораздило? — спросил. — Серьезный косяк?
— Машка… — сказал Валерка. — Я такой идиот, если честно, такой идиот. Помнишь Машку?
Сидоров её ни разу не видел, но зато наслышался рассказов.
Валерка уже пару лет сокрушался, что Маша на него не смотрит, потому что она ого-го, руководитель отдела маркетинга, а он всего лишь рабочий средней руки.
У неё, значит, запросы, а у него зарплата без индексации. Подойти не решался, всё вертел в мыслях (да на языке по пьяни) сцену, будто из фильма: как спасает её от насильников или алкашей, приводит в дом, поит чаем или чем покрепче, а Маша тает, влюбляется. Но до дела не доходило. Поэтому Валерка жаловался брату несколько раз — тоже по пьяни.
Но ничего особо не предпринимал. Он вообще по жизни был малоинициативный.
— Пойдём, — Валерка мотнул головой и добавил. — Только не злись. Иначе никак нельзя было.
— Ты ходил в родительский дом. — Не спросил, а утвердил Свиридов.
Валерка не ответил, заторопился по ступенькам к двери. Свиридов нагнал его в сенях, ухватил за плечо."
"Когда-то это должно было случиться. Потому что Свиридов далеко, а Валерка здесь, в трех кварталах от места, куда вход запрещен. Забор там давно зарос хмелем, местами прогнил и склонился к земле.
Шифер на крыше дома почернел, укрылся сухими листьями. Краска облупилась на ставнях, на крыльце и на двери. Только кирпичный сарайчик — вход в подвал — стоял как новенький. Потому что магия, мать его.
Валеркино плечо затряслось под его ладонью. Брат чиркнул спичкой, закурил, развернулся.
— Ходил. Спускался в подвал, до самого дна. И вернулся, как видишь.
— Но ты что-то взял оттуда, да? И что сделал?
— А, вот.
Валерка попятился и спиной толкнул дверь из сеней в комнату.
Дыхнуло жаром, перетопленной печью, и в чуть дрожащем воздухе, в ломающемся пылинками свете Свиридов разглядел ту самую обожаемую братом Машу.
Она сидела на диване, ровненько, расправив плечи, положив руки на коленки, смотрела аккурат перед собой, и была, без доли сомнения, мертва. На шее её чернел широкий разрез. Кожа вдоль разреза сползла лоскутками, подсохла и обрела оттенок перегнивших осенних листьев.
