Поэтому всем больным выдавались нательные рубахи свободного кроя, а также постельное белье — из тех, что не жалко стирать, кипятить, а то и выбросить.
Катерина чертыхнулась. Залезая в еще влажную рубаху, не раз помянула «ласковыми» словами врача, давшего направление в странную больницу. Ни словом ведь не обмолвился об особых порядках в медицинском заведении! Спрятала джинсы и свитер в тумбочку. Задвинула ботинки под кровать, в самый угол. И с легким отвращением сунула ноги в поношенные тапки.
— И они еще нервы лечат, — прошептала едва слышно.
Застелила постель, чтобы отвлечься и успокоиться, а затем вновь проверила замок. Дверь с легким скрипом поддалась. Аккуратно, стараясь не привлекать лишнего внимания, Катя выглянула в коридор. Пусто. Лишь сквозняк гуляет по коридору, завывая, как потерянная душа. Девушка поежилась и вернулась в палату. В задумчивости уселась на кровать. Поджала озябшие ноги.
— И у вас такое было? Часто нас запирать будут?
Соседки молчали, как воды в рот набрав.
Ира сидела, словно выструганный из дерева болванчик. Света улыбалась. «Блаженная она, что ли?» Неизвестная не шевелилась.
Перед ужином над дверью заморгала зеленая лампа. Загорелась-погасла, секунда, загорелась-погасла. Катя сглотнула вязкую слюну. «Так из нас собачек Павлова сделают! Я ведь потом на каждый светофор…»
Заняли места у окна. Девушка села так, чтобы видеть весь зал, каждую из пациенток и обе двери — и в кухню, и в коридор. Смотрела, как входят группами тихие задумчивые соседки по несчастью, всем на вид примерно лет 20–25.
Рассаживаются, не поднимая головы, начинают есть. Никто не возмущался, не протестовал, а ведь было от чего! В тарелке каждой оказалась лишь пустая гречневая каша. Диеты, конечно, штука хорошая, но… Хлеб, вода, гречка — на таком рационе долго не протянешь. Пятно на руке зудело и чесалось.
Катя тоскливо уставилась на серый пейзаж за окном и вздрогнула. В полуметре от нее показалась лохматая голова. Вот опять, высунулась из-за карниза, стрельнула черными глазами и спряталась вновь.
Только через пару секунд Катя заметила две тощие ручки, сжимающие грязными пальцами оконные решетки. Мальчишке было лет шесть, не больше. Он едва дотягивался до высокого окна. Наконец цыганенку удалось зависнуть подольше, и он тоже разглядел девушку, ее растерянное лицо."
"— Молчи! — Она не слышала шипения, но палец, прижатый к губам, говорил сам за себя. В ту же секунду мальчишка вновь свалился вниз.
