Мне кажется, будет наоборот, поэтому стресс лишний ребенку ни к чему.
Кое-как уговорив Тимофея не обижаться, еду к Макару. И почти сразу узнаю, что его выписывают. Я, конечно, нервничаю. Доктор отказался мне что-либо сообщать, соблюдая врачебную тайну, а я, пока шла к Макару в палату, успела напридумывать. Даже страшно представить, почему его выписывают. Хочется, конечно, верить, что все в порядке, что у него попросту ничего не нашли, но разве при таком раскладе бывают сильные боли?
Вывод напрашивается сам по себе. И я убеждаюсь в этом, когда Макар перестает улыбаться и смотрит на меня серьезно.
Он хочет что-то сообщить, а мне нужно постараться быть сильной. Выдержать то, что он скажет.
Удивительно, как кардинально изменилась моя жизнь после случившегося. Мне хочется быть рядом с ним, поддерживать. Я, в конце концов, жажду увидеть его здоровым. Живым, хотя бы. Господи… от осознания, что Макар может умереть у меня внутри все скручивается и сердце так болит, что нечем облегчить это чувство.
— Что? — спрашиваю у него пересохшими от волнения губами.
В горле образуется ком, который я никак не могу сглотнуть.
— У меня нет опухоли, нет рака, нет проблем с сосудами или головным мозгом. Происхождение моих головных болей пока неясно.
Я несколько мгновений глупо смотрю на Макара. Он уже сказал, что у него ничего не нашли, что его жизни ничего не угрожает, но ведь боли есть. И ему не помогают таблетки. Вернее, помогают, но не все. Большинство из них не действуют, а те, которые дают эффект, выписывают только по рецепту и они тоже вызывают привыкание.
— Тебя выписывают. Они больше не будут обследовать? Или ты переводишься в другую клинику?
— Врачу, который поставит мне диагноз, не нужны обследования, — поясняет Макар. — Мне нужна помощь психотерапевта.
Я несколько раз недоуменно моргаю.
— То есть как…
— Психосоматика, вероятно. Я не специалист, Оля. Я понятия не имею, почему. Боли есть — диагноза нет. Причин не доверять обследованию у меня нет, здесь лучшие врачи, Степан лежит в их же клинике, только в детской.
После его слов повисает пауза. Я не знаю, что сказать, потому что попросту не представляю, как можно придумать боль. Она либо есть, либо ее нет, но у меня никогда подобного не было, а это не означает, что не может быть у других.
— Что с этим делать? В смысле… это лечится?
— Выдали направление к психотерапевту. Лечится, конечно. Только оперировать не смогу.
— Все так плохо?
— Все будет хорошо, — заверяет меня Макар. — Нужно поехать к Степану.
