Бабушка Софьюшка померла за много лет до Настиного рождения и никогда в доме не упоминалась.
– Что ты, доченька, нет у тебя никакой бабушки, – возразила мать, чуть не пролив горячий чай себе на колени.
Женщина боялась не по-детски ровного характера младшей дочери, ее рассеянного старческого взгляда, вечно хмурого лба и активного сопротивления любой попытке привнести в ее жизнь простые детские радости, вроде покупки новой куклы или похода в летнее шапито с клоунами и клубничной сахарной ватой. Все это Настя с самого детства отвергала, предпочитая любым развлечениям сидеть у окна и рассматривать меняющееся небо, едва заметно раскачиваясь и улыбаясь своим мыслям, которыми она ни с кем не делилась.
"
"Матери не хотелось верить, что с Настей что-то не так. Ей было трудно растить одной дочерей, а тут еще непонятная болезнь младшей…
– Бабушка Софьюшка тебя не простила, – глухо, по-бабьи вздохнула Настя. – Трудно ей сейчас, мертвенькой. Обида ее на земле держит.
– Немедленно замолчи! Кто тебя научил этим глупостям? Неужели Лариска? – хлопнула мать по столу ладонью.
– Бабушка сама рассказала, – спокойно, как будто издеваясь, ответила дочь. – Она говорит, ты ее по щекам била. Бабушка Софьюшка уже почти умерла, лежала в постельке. А ты садилась на краешек кровати, чтобы удобнее было ее с ложечки кормить. Но кормила манной кашей, которую Софьюшка не любила. А однажды бабушка кашу выплюнула, а ты ее по щеке ударила. Зачем так сделала, мама?
Женщина похолодела.
О том, что рассказала Настя, никто не мог знать. Не было свидетелей. Ее мать, Софья, умирала долго, последние два года пролежала в постели точно мумия. Когда стало ясно, что Харон уже подал для нее свою лодку, маленькую Ларису отослали к родственникам в Киев, а нанятую сиделку уволили. Настеньки тогда еще и на свете не было.
Последние дни она провела с матерью одна. Думала – попрощаться по-человечески. Но не рассчитала силы. Мать нужно было мыть, переворачивать с боку на бок, несколько раз в день менять постельное белье и пеленки, варить для нее протертые супы и жидкие сладкие каши, читать ей вслух, проветривать комнату, обрабатывать кожу мазью от пролежней.
При этом сознание матери было мутным, взгляд – тусклым, на обращенные к ней слова она никак не реагировала и вела себя так, словно уже была мертва, а этого никто не заметил.
В один из дней женщина не выдержала, сорвалась, за что потом годами себя поедом ела.
