Но спать тоже не могу. Коматоз какой-то вместо сна. Чувствую легкую лихорадку. Горю…
Каждый раз, когда звучит ее имя, я словно просыпаюсь от своего коматоза. И чем сильнее меня накрывает, тем сильнее я сопротивляюсь. Почему? Потому что это покушение на мою свободу, это рейдерство!. А я против.
И мне так много надо и ничего не надо одновременно. Я не могу договориться с собой. Хочу, чтобы это просто рассосалось! Но мои эмоции прилипли намертво к Динке, черт их возьми.
Даже игра не влила нужной порции адреналина, чтобы словить хоть какой-то кайф.
Так…
Отбираю у Сэма мяч и снова отправляю в корзину. И опять забиваю. Я — мастер трехочковых. А вот атака и близкий контакт — не мое. Не люблю возню. Забираю последний мяч у Паши, забрасываю и его. Залетает не коснувшись бортов. Девчонки хлопают. Отвешиваю им шутливый поклон.
Дина не пришла поддержать нас. Нет, эта игра ничего не значит для меня, так развлекалово. Но она ничего и не значит для кикеров. Однако, их девочки здесь.
Бинго, Рафаэль. Потому что они «их». Но, ведь, конфликт закрыт, могла бы просто по-дружески.
Ну, хватит уже! Раздражаюсь на себя. «Умерла, так умерла». Что тебе надо то от нее?
А я не знаю, что мне надо. Мне просто вдруг стало нахрен ничего не надо. И этот долбанный изматывающий радар в груди…
Вчера вечером и сегодня ее не было даже в столовой. А последний раз, когда была, села не к нам, а к Воронину.
Почему?
Я чувствую — почему. Но сформулировать не получается. Это сложно.
Динка сложная. И мы снова выясняем у кого из нас круче Фаберже. Походу, я опять проигрываю. Но я не знаю, как в этой ситуации выиграть. И пока не определился, заставляю себя врастать в пол каждый раз, когда есть возможность подойти к ней или заговорить.
— Паш, — подходит один из золотых, снижает голос и многозначительно играет бровями: — Там Царева безутешно рыдает… Сделай уже нам выигрыш. Чего вы расслабились-то? — переводит взгляд на меня. — Скучно!
В смысле — рыдает?
Застываю.
— Где? — замирает Пашин взгляд.
— На скамейке, за административным.
— А что случилось?
— А я не спрашивал. Сорвись, утешь!
Первый мой рефлекс — сорваться самому. Ну, потому что «рыдает», а это, я не знаю, руку ей оторвало, что ли? Что должно случится, чтобы рыдала Царева?
Адреналин неожиданно обрушивается на меня, разгоняя сердце. Зашибись… И только протест к этой своей новой зависимости заставляет меня опять удержаться на месте.
