С головой накрывает обида, такое ощущение, что я сейчас захлебнусь.
Вон оно что. Пока я растила наших с ним детей, он как мог боролся за собственную чистоту и непогрешимость. Чертов чистоплюй.
Я бы тоже не отказалась навсегда похоронить воспоминания о том, как легко отдалась малознакомому мужчине. Как позволила использовать себя в качестве орудия мести.
Только я не могу себе этого позволить. У меня перед глазами каждый день мельтешат три очень милых напоминания. И я слишком их люблю, чтобы хоронить воспоминания об их отце.
Я все равно ему за них благодарна."
"— Сожалею, что мой кот вынудил вас вновь пережить те неприятные минуты, — говорю все так же сипло, теперь уже нарочно, — примите мои извинения.
В душе разрастается целый клубок старых и новых чувств и ощущений. Растерянность, сожаление, разочарование. И страх.
Как бы мне раньше ни хотелось, чтобы Асадов узнал о дочках, интуиция подсказывает — нельзя. Кто знает, как он отреагирует. А что, если отберет? Сколько таких случаев описано в прессе, когда богатый влиятельный отец забирает детей у матери под предлогом, что сможет лучше обеспечить их будущее!
Что Асадов сделал, чтобы узнать о дочерях? Он даже не попытался выяснить, вымогала я у него деньги или нет.
Сразу обвинил в шантаже и подослал своих эсбэшников, чтобы они закрыли мне рот. Деньги швырнул как подачку, а сам, оказывается, от воспоминаний убегал.
Так что фак тебе, а не дочки, Асадов.
Целых три раза фак.
Я не скажу тебе о них, по крайней мере сейчас.
Ты обязательно узнаешь потом, когда они вырастут. И не дождешься, чтобы я по тебе страдала. Это ты будешь страдать, когда увидишь, какими красавицами они выросли.
Будешь волосы на себе рвать от отчаяния.
Мое бурное воображение рисует одну за другой картины моего триумфа: Марьяша, Маргоша и Милаша стоят на подиуме с коронами победительниц конкурса красоты на головах, я рядом с ними сияю и раздуваюсь от гордости, а под подиумом плачет старенький, подслеповатый Асадов.
Можно с палочкой.
Пусть еще будет плешивый, ну или хотя бы начинающий лысеть.
Упиваясь собственной местью, я увлекаюсь и не сразу обращаю внимание, что у Асадова уже прошла минутка угрызения совести, и теперь он с интересом рассматривает мой кабинет.
— А почему у вас в кабинете так темно? — резкий голос взрывает тишину, и мои фантазии рассыпаются ярким сверкающим конфетти. — Почему опущены жалюзи? Надо открыть окна.
Он встает и направляется к окну.
