Ничего сказать не мог. И даже руки сейчас поднять не мог. Он просто ждал. Когда проплачется Инга. Когда у самого уйдет тугой горячий ком из горла.
За него плакали. Плакали так, как он не мог. Оплакивали его, его родителей и умную преданную доберманиху Робби. Никто и никогда не делал для Пашки Мороза большего. Это что-то такое… как-то называется… какое-то же есть для этого слово….
Инга напоследок вытерла лицо о его штаны. Весь серый трикотаж был теперь в темных пятнах от слез. Она подняла к нему лицо. Не стесняясь.
Чего им теперь стесняться, действительно?
— Давай, выпьем еще чаю?
Паша кивнул. Как раз то, что нужно. Чтобы, наконец, проглотить этот так и застрявший в горле ком. Протянул Инге руку, помогая встать. И они еще немного постояли, обнявшись. Тихо и как-то… Пашу не оставляло ощущение, что что-то происходит с ними, вокруг них, что стоит только прищурится, приглядеться — и ты разглядишь это, то, что происходит, будто оно в воздухе витает. И слово даже есть… какое же это слово…
Он разжал руки и пошел за чаем.
Чай нынче разливают в зеленое стекло по ноль пять.
Они молча отсалютовали друг другу бокалами.
— За твоих, — тихо произнесла Инга.
— За твоих, — так же тихо отозвался Павел.
В этот раз Инга выпила, не поморщившись. Звякнул о столик пустой хайбол. Женские губы коснулись мужских. Поцелуй со вкусом слез и виски. Этот вкус как-то называется… есть какое-то слово… Он же его знает… когда-то знал… Но так и не вспомнил. Не успел. Пашу опрокинули на широкую постель.
— Что ты делаешь, Инга?
— Я тебя целую.
***"
"Целовать хотелось просто смертельно. Всего его. Начиная от границы роста волос на лбу — и дальше, ниже, всего-всего. Густые брови, острые скулы, прямой ровный нос. Увернуться от настойчивых губ. Потом, милый мой, потом, мы будем целоваться потом. Сейчас я буду целовать тебя. А ты будешь мне помогать.
Запрокинешь голову, поставляя шею. Дернешься от укуса. И хрипло выдохнешься: «Еще!». Но больше укусов не будет — я же тебя целую. По плечам и ключицам, прижаться щекой груди, послушать, как там оно, твое сердце? Грохочет.
Инга подняла голову от его груди. Он поднял запрокинутую голову. Бархатно-кофейные и игристо-льдистые встретились взглядами.
— Помнишь, что я тебе писала? Как я буду это делать?
Он кивнул, тяжело сглотнув.
— Тогда говори.
— Ты касаешься меня через белье… Да-а-а, вот так, так…. А потом снимаешь… Ахтыж-ш-ш-ш… А потом губами…. И языком по кругу… И…
Он замолчал. Замолчал и она.
