Смирнов долго сверлил его изучающим взглядом. Паша думал о том, с чем будет пирог к чаю.
— Сирота, значит?
Пашка тут же забыл про пирог. Внутри стало холодно. Пусто и холодно.
— Вы же узнали все сами. Зачем спрашиваете?
Он смотрел в глаза отставному подполковнику и владельцу сотовой компании. Смотрел и не испытывал ни страха, ни пиетета, ни-че-го. Когда ты потерял родителей и дом, бояться ты уже разучился.
— Узнал, — Смирнов первым отвел взгляд. — Биография у тебя, парень… богатая.
Внутри было по-прежнему холодно и пусто, говорить о своей биографии Паше совершенно не хотелось.
Он поднял выше подбородок, скривил губы и сквозь зубы процедил.
— Богатая, да. Берите, пользуйтесь таким богатством, я не жадный.
Тогда Паша не знал, что эти слова окажутся пророческими.
***Сколько бы потом не возвращался Павел в то время, к тем событиям — а делал он это не очень охотно, но иногда все же бывало, потому что понять хотел — ни разу он не смог найти, нащупать ту точку, где он сказал «да». Или мог бы сказать «нет».
Казалось, что с того момента, как Алена положила ему руку на бедро, он скользнул в маслом смазанную колею. И покатился по ней, без шансов выбраться. Все случалось само собой, без его видимого участия. Судьба словно не спрашивала его мнения, а просто тащила. И спустя полтора года после того воскресного обеда Паша обнаружил себя, одетого в прекрасно сидящий костюм, в белом торжественном гулком зале, надевающим кольцо Алене на палец.
А ему было грех жаловаться. Детдомовский мальчик, живший впроголодь студент физтеха вдруг оказался вознесенным на вершину.
Ну, или, по крайней мере, оказался где-то в середине лестницы, ведущей туда. От стремительности этого взлета немного кружилась голова, но Паша крепко стоял на ногах. И только спустя годы он понял, что мифы, обитающие в старых книгах, по-прежнему живут среди нас. И право первородства все так же продается за чечевицу.
***Плакать Паша не умел. И плакал в последний раз, наверное, в совсем детском возрасте. Может, когда коленку разбивал или что-то такое.
И уж конечно не плакал, когда вернулся к пепелищу с той далекой зимней смены в «Артеке».
Сейчас за него плакала она, та девочка, в которую он когда-то давно и, казалось, забыто влюбился первой и острой любовью. Инга сидела на мягком белом ковре, у его кресла, уткнувшись в его колени, и плакала. Оплакивала его, того мальчишку, выплакивала его горе, так, как он не мог. Паша смотрел на ее темную макушку, на вздрагивающие под белой футболкой плечи — и не мог.
